В баре было шумно. Слишком шумно, чтобы слышать собственные мысли — и слишком тихо, чтобы они не лезли в голову. Бас давил на грудь, бокалы звенели, смех за соседними столиками был громким и чужим. Соня сидела, обхватив ножку бокала, и смотрела, как в вине отражается неоновая вывеска. Красное пятно дрожало — как и ее руки.
— Лежишь со мной в постели, закрываешь глаза и представляешь его? — Антон наклонился к ней через стол, перекрикивая музыку. — Да?
Она вздрогнула, будто он сказал это ей на ухо. За соседним столиком кто-то засмеялся — громко, счастливо, не к месту. Соня поймала себя на странной мысли: им повезло, они не слышат этого разговора.
— Антон, — она старалась говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле, — мы в баре. На нас смотрят.
— Пусть смотрят, — он пожал плечами и махнул бармену. — Мне скрывать нечего. В отличие от тебя.
Бармен поставил перед Антоном шот. Тот выпил его одним глотком, поморщился и тут же усмехнулся.
— Знаешь, — продолжил он, — я раньше думал, что бары — это просто бары. А теперь понимаю: это места памяти. Вот здесь, — он обвел рукой зал, — ты смеялась. Флиртовала. Сидела так же, как сейчас. Только напротив был не я.
Соня медленно поставила бокал на стол. Музыка сменилась, стала резче, будто подыгрывала его словам.
— Ты сейчас разговариваешь не со мной, — сказала она. — А со своей фантазией.
— А ты не отрицаешь, — он прищурился. — Значит, было. Значит, правда.
Она горько усмехнулась. Вот он — фарс. Человек, который требует честности, но ненавидит правду.
— Антон, мне тридцать, — тихо сказала Соня. — Да, у меня была жизнь до тебя. Это не преступление.
— Для меня — да, — отрезал он. — Потому что я берег себя. Для тебя.
Он произнес это так громко, что девушка за соседним столиком обернулась. Соня почувствовала, как щеки заливает жар.
— Не смей делать из меня виноватую, — резко сказала она. — Ты сам выбрал меня. Уже зная, что я не «чистый лист».
Антон усмехнулся, но в глазах стояла обида — липкая, детская.
— Я думал, что смогу. Что проглочу. А не могу, понимаешь? — он стукнул пальцами по столу. — Я смотрю на тебя и думаю: сколько раз ты уже так сидела? С кем?
— Хватит, — Соня поднялась. Стул скрипнул, будто протестуя. — Я не обязана отчитываться за прошлое перед собственным мужем.
— Мужем! — он хохотнул. — Смешно. Муж — это когда женщина принадлежит тебе целиком.
Эти слова ударили сильнее любой пощечины. Соня замерла, потом медленно наклонилась к нему.
— Я никому не принадлежу, Антон. Ни тебе. Ни прошлому. Ни этому бару.
Он вдруг стал тише. Словно понял, что зашел слишком далеко.
— Я просто боюсь, — сказал он глухо. — Здесь… — он огляделся, — мне кажется, что я лишний.
Соня смотрела на него и вдруг ясно поняла: этот бар для него — суд, а она — обвиняемая без права на защиту.
— Тогда пойдем отсюда, — сказала она. — Или мы утонем здесь окончательно.
Антон молчал. Музыка гремела. Бар жил.
А их отношения медленно опускались на дно.
Антон не ответил. Он просто сидел, уставившись в дно пустого шота, будто там можно было найти объяснение всему, что с ним происходило. Соня стояла рядом со столом, чувствуя, как на нее действительно начинают смотреть. Не откровенно — украдкой. Так смотрят на чужие ссоры: с любопытством и облегчением, что это происходит не с тобой.
— Сядь, — наконец сказал Антон. Не просьба. Приказ.
Соня медленно опустилась на стул. Внутри все дрожало, но уходить сейчас означало проиграть. А она устала проигрывать.
— Ты знаешь, что самое смешное? — он поднял на нее глаза, мутные от алкоголя и эмоций. — Я же не хотел идти сюда. Это ты сказала: «Давай выпьем, развеемся».
— Я не знала, что для тебя любой бар — это допросная, — отрезала она.
Он усмехнулся и снова махнул бармену.
— Еще, — бросил он. — И ей тоже. Пусть не стесняется.
— Я не хочу, — Соня покачала головой.
— Конечно, — Антон наклонился вперед. — Ты и тогда, наверное, не хотела. Они сами тебя уговаривали, да?
Это было сказано почти шутливо, но в этом и был фарс — жестокий, нелепый. Соня рассмеялась. Коротко и сухо.
— Ты слышишь себя? — спросила она. — Ты сейчас выглядишь не страдающим, а жалким.
Он вздрогнул, словно его ударили.
— Значит, теперь я жалкий, — медленно повторил он. — Отлично. А они какими были? Смелыми? Уверенными? Настоящими мужчинами?
— Хватит! — Соня резко встала. — Ты хочешь унизить себя — пожалуйста. Но меня — нет.
Бармен неловко поставил перед ними напитки и тут же отошел. Даже ему было не по себе.
— Сядь, — снова сказал Антон, но уже тише. — Не устраивай сцен.
— Сцену устраиваешь ты, — ответила она. — Я просто в ней застряла.
Он вдруг схватил ее за запястье. Не больно, но крепко. Соня замерла. Вокруг будто стало тише, хотя музыка продолжала греметь.
— Посиди со мной, — почти умоляюще сказал он. — Мне плохо.
Она посмотрела на его руку на своей коже — и внутри что-то окончательно встало на место. Это был не страх. Это было понимание.
— Антон, — сказала она медленно, — ты путаешь боль с любовью. И хочешь, чтобы я тоже их путала.
Он разжал пальцы. Лицо его дрогнуло.
— Я просто хочу быть для тебя единственным, — выдохнул он.
— Ты хочешь быть единственным даже в моем прошлом, — ответила Соня. — А так не бывает.
Она снова села — не ради него, ради себя. Чтобы закончить разговор, а не сбежать.
— Посмотри вокруг, — сказала она, обводя взглядом зал. — Все эти люди. У каждого из них было «до». И знаешь что? Это не мешает им смеяться.
Антон посмотрел по сторонам. Пара у барной стойки целовалась, кто-то танцевал, кто-то спорил о пустяках.
— А мне мешает, — глухо сказал он. — Я чувствую себя лишним.
Соня вздохнула.
— Тогда вопрос не во мне, — сказала она. — И не в этом баре.
Музыка снова сменилась. Медленная, вязкая. Как признание, от которого не уйти.
Антон молчал.
А Соня впервые за долгое время поняла: иногда любовь — это не остаться, а осмелиться подумать об уходе.
Бар медленно наполнялся вечером. Музыка стала громче, как будто сама атмосфера подталкивала к разрядке. Свет ламп мягко колебался, отражаясь в бокалах, создавая иллюзию тепла, которой уже не хватало между ними. Соня сидела напротив Антона, руки все еще дрожали, а сердце — колотилось, как будто пыталось прорваться наружу.
— Ты правда думаешь, что я ревную без причины? — голос Антона был тихий, почти жалкий, но колкий. Он коснулся своего шота, будто это была защита. — Каждый раз, когда ты смеешься, я вижу его. Вижу, как кто-то другой делал то, что теперь делаю я.
Соня посмотрела на него. Перед ней был человек, который одновременно любил и пытался уничтожить эту любовь. Странно, но это был и фарс — и трагедия одновременно.
— Антон, — сказала она мягко, — это смешно и страшно одновременно. Ты пытаешься контролировать прошлое. Оно не принадлежит тебе. И не должно.
Он засмеялся, но смех получился нервным, почти истерическим.
— Контролировать?! — он стукнул кулаком по столу, заставив бокалы слегка задрожать. — Я люблю тебя! Я все отдаю тебе! Я единственный, кто…
— Кто делает боль нормой! — прервала его Соня. — Ты не единственный, кто любит. Любовь не должна рождать страх, Антон!
В баре кто-то громко засмеялся, и Антон внезапно повернулся к ним. Его лицо исказилось: фарс превратился в фарс публичный. Он выглядел как человек, который вышел на сцену без сценария и забыл слова.
— Они все видят! — почти шепотом сказал он. — Видят, как я… — он замолчал, покачав головой. — Слышь, как смеются?
Соня глубоко вздохнула. Внутри она почувствовала странную смесь жалости и освобождения. Она знала: этот момент решающий.
— Слушай, — сказала она, подняв бокал, — давай выпьем за честность. За нас. За то, что мы понимаем друг друга, даже если иногда больно.
Антон посмотрел на нее. В его глазах мелькнула тьма — обида, страх и, наконец, понимание. Он поднял свой шот, дрожа, и тяжело выдохнул.
— За честность, — сказал он тихо.
Они столкнули бокалы. Шум в баре остался, но между ними возникла странная пауза — момент признания, что любовь и ревность могут сосуществовать, но баланс зависит от выбора.
Соня вдруг заметила: за соседним столиком парень пытался помочь девушке с упавшей закуской, официант забыл стакан, кто-то пролил пиво — обычная жизнь бара продолжалась. И им стало ясно, что их буря — маленькая часть огромного мира.
— Ты должен отпустить, — сказала она наконец, глядя прямо в его глаза. — Не меня, а эту боль.
Антон вздохнул, и впервые за вечер его руки ослабли. Он посмотрел на себя в отражение стеклянной бутылки, потом снова на Соню.
— Я боюсь, что не смогу, — признался он.
— Ты сможешь, — твердо сказала она. — Потому что если мы остаемся вместе, любовь — не клеймо прошлого. Она сейчас. И здесь.
Музыка барной группы сменилась на что-то более легкое, почти игривое. Соня улыбнулась, впервые за весь вечер настоящей улыбкой. Она поняла: иногда фарс — это путь к осознанию.
Антон опустил взгляд и снова взял ее руку. На этот раз мягко. Без угроз, без боли. Только присутствие.
Бар шумел, смех, разговоры, музыка — жизнь продолжалась. А они поняли, что иногда, чтобы быть вместе, достаточно выбрать доверие вместо контроля, здесь и сейчас, даже если прошлое будет шептать в ушах.
