Воскресенье всегда пахло одинаково: остывающим кофе, свежей выпечкой и лёгким беспокойством, которое я не умела объяснить даже самой себе.
Ровно в десять утра раздавался звонок в дверь — и на пороге появлялся Он. Аккуратный, причёсанный, с вежливой улыбкой и слишком правильной осанкой для четырнадцатилетнего мальчика.
— Здравствуйте, тётя Лена, — каждый раз говорил он, будто репетировал эту фразу перед зеркалом.
— Здравствуй, — отвечала я, стараясь не выглядеть ни слишком строгой, ни слишком доброй.
Моя дочь, Аня, вылетала из комнаты, будто её кто-то выстрелил из пушки. В спортивных штанах, с растрёпанным хвостом и сияющими глазами. Они исчезали у неё в комнате, дверь закрывалась, и… воскресенье продолжалось без них.
— Репетируем, мам! — крик из-за двери. — У нас проект!
Проект.
Каждое воскресенье.
По шесть, а иногда и по семь часов.
Я пыталась быть современной матерью. Понимающей. Доверяющей. Я читала статьи, слушала психологов, кивала головой, когда мне говорили: «Подросткам нужно личное пространство».
Но сердце — не статья. Оно живёт своей жизнью.
В то воскресенье тревога подкралась незаметно. Я мыла посуду и вдруг подумала:
А что, если они там… детей делают?
Мысль была настолько абсурдной, что я даже рассмеялась.
А потом — перестала.
Руки задрожали. Я вытерла их о полотенце и пошла по коридору. Каждый шаг отдавался в ушах. Дверь в комнату была прикрыта. Свет — приглушён.
— Аня? — позвала я, стараясь звучать спокойно.
Тишина.
Я открыла дверь.
И первое, что я увидела, — две головы, слишком близко.
Моя дочь сидела на кровати. Он — рядом. Их тетради валялись на полу, учебник по истории служил подставкой для телефона, из которого тихо играла музыка.
Они целовались.
Не киношно, не красиво, не взросло.
Неловко. Слишком серьёзно. С закрытыми глазами и с таким выражением лиц, будто от этого поцелуя зависела судьба мира.
— Господи! — вырвалось у меня.
Они отскочили друг от друга, как ошпаренные.
Аня покраснела до корней волос. Он вскочил, задел ногой стул, уронил рюкзак, из которого с грохотом вывалились тетради.
— Мы… мы просто… — начала Аня.
— Мы репетировали! — одновременно выпалил он. — Сцену!
— Сцену по истории? — переспросила я, и даже мне самой было слышно, как дрожит мой голос.
Наступила пауза.
Та самая — неловкая, липкая, бесконечная.
И вдруг я заметила: на столе действительно лежал распечатанный текст.
А рядом — листок с надписью: «Диалог. Любовная линия персонажей».
Мне стало одновременно смешно и страшно.
Я разрывалась между желанием закричать, рассмеяться и… расплакаться.
— Я… я постучу в следующий раз, — сказала я наконец. — А вы… репетируйте. Но дверь — приоткрытой.
Я закрыла дверь и прислонилась к стене.
Колени дрожали.
Моя маленькая девочка целовалась.
Мир не рухнул.
Но точно — треснул.
Я просидела на кухне почти час.
Чай остыл. Печенье так и осталось нетронутым. Я смотрела в одну точку и прокручивала в голове одну и ту же мысль:
«Как быстро они растут… и как медленно мы к этому готовы».
Из комнаты доносились приглушённые голоса. Уже без музыки. Без смеха. Значит, перепугались.
Честно? Мне было их немного жалко.
И всё равно — я злилась.
Я злилась не на них.
Я злилась на время.
Когда дверь наконец скрипнула, Аня вышла первой. Медленно. Как будто шла на допрос.
Он — за ней. Красный, взъерошенный, с виноватым лицом отличника, которого поймали за списыванием.
— Тётя Лена… — начал он. — Я…
— Подожди, — перебила я. — Сядьте.
Они сели за стол. Между ними — расстояние. Слишком большое для влюблённых и слишком маленькое для спокойствия матери.
— Чай будете? — спросила я машинально.
Они одновременно покачали головами.
Вот оно.
Тот самый разговор, которого боятся все родители и который никогда не проходит так, как мы его репетируем в голове.
— Аня, — начала я. — Ты понимаешь, почему я… испугалась?
Она кивнула, не поднимая глаз.
— Мы правда должны были репетировать, — тихо сказала она. — Просто… всё как-то само.
Само.
Это слово всегда звучит опаснее любых подробностей.
— Я не запрещаю вам общаться, — продолжила я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Но вы ещё дети.
Тут случился фарс.
— Мы не дети! — выпалили они одновременно.
Я не выдержала и рассмеялась.
Громко. Неуместно. Слишком нервно.
— Хорошо, — сказала я, вытирая слёзы. — Тогда объясните мне, что именно вы репетировали, раз так увлеклись?
Он покраснел ещё сильнее.
— Это… школьный спектакль. Там… любовь. Но без… — он закашлялся, — без всякого такого.
— Без какого «такого»? — уточнила я, приподняв бровь.
Аня закрыла лицо руками.
— Мам, пожалуйста…
И тут я вдруг увидела не «подростков», не «проблему», не «угрозу».
Я увидела двух растерянных детей, которые впервые столкнулись с чувствами, большими, чем они сами.
— Послушайте, — сказала я мягче. — Я была в вашем возрасте. Я тоже думала, что знаю всё. И тоже целовалась там, где не надо.
Аня резко подняла голову.
— Ты?!
— Да, — кивнула я. — И моя мама тоже однажды так же открыла дверь.
Наступила пауза.
Но уже другая. Тёплая. Человеческая.
— Я просто боюсь, — призналась я. — Потому что люблю тебя. И потому что мир иногда слишком быстр для таких чувств.
Он встал.
— Я обещаю, — сказал он неожиданно серьёзно, — что не сделаю Ане больно. И буду уважать ваши правила.
Вот тут я едва не расплакалась второй раз.
— Правила простые, — сказала я. — Дверь приоткрыта. Репетиции — до семи. И никаких «само».
Аня фыркнула.
— Это самое странное воскресенье в моей жизни, — сказала она.
— Поверь, — улыбнулась я, — не только в твоей.
Когда он уходил, он снова сказал своё вежливое:
— До свидания, тётя Лена.
А я вдруг поняла:
страшно не то, что дети целуются.
Страшно — не быть рядом, когда они учатся любить.
Следующее воскресенье наступило слишком быстро.
Я поймала себя на том, что с утра уже напряжена — будто меня ждёт экзамен, к которому нельзя подготовиться. Я убирала квартиру особенно тщательно, переставляла кружки в шкафу, хотя они и так стояли ровно, и каждые пять минут поглядывала на часы.
В десять ноль-ноль — звонок в дверь.
Он стоял на пороге всё такой же аккуратный, но теперь в руках у него был пакет.
— Это… пирог. Моя мама испекла, — сказал он и тут же добавил: — Она знает, что я у вас.
Вот это был удар ниже пояса.
Мама знает.
Значит, мир действительно продолжает вращаться, даже когда дети взрослеют.
Аня вылетела из комнаты — счастливая, но заметно сдержанная.
Они переглянулись, словно проверяя: можно?
— Проходи, — сказала я. — Только помните наши правила.
— Помним, — хором ответили они.
Дверь в комнату осталась приоткрытой.
Свет — обычный.
Музыка — тихо.
Я ушла на кухню и вдруг поймала себя на странном ощущении: мне не страшно.
Немного смешно.
И очень… непривычно.
Через полчаса из комнаты донёсся шёпот, потом смех, потом глухой звук — кто-то явно уронил что-то тяжёлое.
— Ой! — раздалось. — Это был локоть!
— Ты мне нос почти сломал! — ответила Аня.
Я не выдержала и заглянула.
Они сидели на полу, окружённые тетрадями. Он держался за локоть, она — за нос.
Картина была настолько антиэротичной, что мне захотелось аплодировать.
— Репетируете? — спросила я.
— Очень активно, — серьёзно кивнул он.
Я ушла, смеясь.
В какой-то момент я поняла: моя роль меняется.
Я больше не сторож у закрытой двери.
Я — фонарь в коридоре.
Свет, который горит, даже если дверь прикрыта.
Вечером, когда он ушёл, Аня подошла ко мне.
Без спешки. Без защиты.
— Мам… ты правда не злишься?
Я посмотрела на неё.
На эту девочку, в которой ещё вчера я видела ребёнка, а сегодня — человека с чувствами.
— Я боюсь, — честно сказала я. — Но злость — не про любовь.
Она обняла меня.
Так, как обнимают не дети, а почти взрослые.
— Спасибо, что не кричала, — прошептала она.
Я улыбнулась.
Позже, убирая кухню, я нашла записку.
Неровным почерком: «Спасибо за доверие».
И тогда я поняла:
любовь подростков — не катастрофа.
Катастрофа — когда взрослые боятся быть рядом.
Теперь каждое воскресенье пахнет не только кофе.
Оно пахнет принятием.
И чуть-чуть — пирогом.
