— Убирайся… — прошептала Елена так тихо, что сама не была уверена, вырвалось ли это слово наружу или утонуло где-то между сердцем и пересохшим горлом.
Вероника замерла на долю секунды, а потом рассмеялась — коротко, сухо, будто кто-то щёлкнул зажигалкой в пустой комнате.
— Боже, Лен, ты даже сейчас не можешь сказать это нормально. «Убирайся»… — она театрально поморщилась. — Звучит жалко. Как и ты.
Артём нервно переступил с ноги на ногу. Чемодан в его руке скрипнул, будто тоже возмущался происходящим. Этот звук почему-то резанул сильнее слов.
— Артём… — Елена снова попыталась дотянуться до него взглядом. — Это правда? Ты… ты правда позволишь ей…
— Не начинай, — резко перебила Вероника, выпрямляясь. — Врач сказал — ей нельзя волноваться. Я, между прочим, о её здоровье забочусь.
В этот момент Елена вдруг ясно поняла: если бы у неё были силы, она бы рассмеялась. Абсурдность ситуации была почти фарсовой. Лучшая подруга выгоняет её из дома, прикрываясь заботой о здоровье. Муж стоит с её чемоданом, как неудачливый носильщик в дешёвом отеле. Не хватало только аплодисментов.
— Социальное такси будет через двадцать минут, — продолжила Вероника, деловито глянув на часы. — Ты же не хочешь задерживать людей? Они работают по графику.
— А куда… куда меня везут? — спросила Елена.
Вероника пожала плечами.
— Куда-нибудь. Есть же у тебя какие-то… остатки жизни? Подруга в коммуналке, дальняя тётя, санаторий. Не переживай, Лен, мир большой.
В этот момент в комнату осторожно заглянула медсестра — маленькая, круглолицая женщина лет пятидесяти. Она замялась, оценивая обстановку.
— Эм… я пришла проверить капельницу…
— Очень кстати, — тут же оживилась Вероника. — Мы как раз заканчиваем семейные дела.
Медсестра бросила быстрый взгляд на чемодан, потом на Елену, потом снова на Веронику. В её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.
— Я… я сейчас вернусь, — пробормотала она и исчезла, словно решив не становиться свидетелем чужого крушения.
Елена закрыла глаза. Внутри было пусто и странно тихо. Ни истерики, ни слёз. Только глухая, вязкая тишина. Она вдруг вспомнила, как Вероника двадцать лет назад плакала у неё на кухне из-за первого развода, размазывая тушь по щекам и прося: «Лен, скажи, что я не ничто». Тогда Елена варила ей кофе и говорила, что всё будет хорошо.
— Знаешь, Вер, — медленно сказала она, открыв глаза, — кофе ты всегда пила отвратительный. Даже тогда, на моей кухне.
Вероника на секунду растерялась.
— Что?
— Пережаренный, — продолжила Елена неожиданно спокойно. — И сахар ты клала слишком много. Я просто молчала. Как всегда.
Это была мелочь. Глупость. Но почему-то именно она впервые за всё утро заставила Веронику нахмуриться.
За окном посигналило такси.
Социальное такси пахло резиной, старым пластиком и чьей-то недосказанной судьбой. Водитель — худой мужчина с усталыми глазами — молча помог загрузить чемодан. Тот самый. Потёртый, с треснувшим уголком, словно и он прошёл через предательство.
— Куда едем? — спросил он наконец, глядя в зеркало.
Елена замерла.
Куда?
Этот простой вопрос оказался сложнее всех диагнозов, которые она слышала за последние месяцы. Дом — не её. Муж — не её. Подруга… даже слово это теперь отзывалось металлическим привкусом во рту.
— Пока… просто прямо, — выдохнула она.
Водитель кивнул, будто слышал такое не в первый раз. Машина тронулась.
Когда коттедж скрылся за поворотом, Елена вдруг почувствовала странное облегчение. Как будто тяжёлая дверь наконец захлопнулась. Больно. Но окончательно.
Через десять минут тишину нарушил звонок телефона. Старенький смартфон дрожал в её ладони, как испуганный зверёк.
Артём.
Она не хотела отвечать. Но всё-таки провела пальцем по экрану.
— Лена… — его голос был торопливым, нервным. — Ты… ты доехала?
— Представь себе, — спокойно ответила она. — Не растворилась по дороге.
— Не надо так… — вздохнул он. — Вероника просто… она всё взяла в свои руки. Ты же знаешь, она сильная.
Елена усмехнулась.
— Знаю. Особенно руками. Очень цепкие.
На том конце повисла пауза.
— Я переведу тебе деньги, — наконец сказал он. — На первое время.
— Оставь себе, — ответила она и нажала «отбой».
Водитель кашлянул.
— Простите, что лезу, — сказал он осторожно, — но если у вас нет адреса… у меня есть знакомая. Сдаёт комнату. Дёшево. И тараканов почти вывела.
Елена впервые за день рассмеялась. Смех вышел хриплым, неожиданным, почти неприличным.
— «Почти» — звучит обнадёживающе.
Так она оказалась в старой пятиэтажке на окраине города. Комната — маленькая, с облупленными обоями и диваном, который, казалось, видел все эпохи. Хозяйка — громкая женщина по имени Зинаида Петровна — сразу взяла инициативу в свои руки.
— Муж ушёл? — спросила она без всякого стеснения, ставя чайник.
— Да, — ответила Елена.
— К подруге?
— Да.
— Классика, — кивнула Зинаида Петровна. — У меня было так же. Только подруга потом сковородкой получила. Но это уже другая история.
Вечером Елена сидела на диване, укрывшись чужим пледом, и смотрела в потолок. Было странно. Больно. И… смешно. В какой-то момент она поймала себя на мысли: а ведь Вероника теперь будет жить с Артёмом постоянно. С его носками под диваном. С его привычкой жевать ночью. С его вечным «я потом».
Эта мысль неожиданно согрела.
Телефон снова завибрировал. Сообщение от Вероники:
«Надеюсь, ты понимаешь, что так лучше для всех.»
Елена долго смотрела на экран. Потом набрала ответ:
«Береги туалетный столик. Он не любит чужие руки.»
Она выключила телефон и впервые за долгое время заснула без таблеток.
Утро в коммунальной квартире началось с крика.
— КОТЛЕТЫ ЧЬИ?! — разнёсся по коридору голос Зинаиды Петровны, способный разбудить даже тех, у кого давно не было надежды.
Елена вздрогнула и села на диване. На секунду она не поняла, где находится. Белый потолок в трещинах. Чужой плед. Запах жареного лука. Потом память вернулась — резко, без церемоний.
— Мои… — осторожно сказала она, выходя в коридор.
— А я думаю, — прищурилась хозяйка, — котлеты с душой. Значит, ваши. Садитесь, будем завтракать. У нас тут не санаторий, но и не кладбище.
Эта фраза вдруг ударила точно в цель. Не кладбище.
Значит — жизнь.
За столом Елена впервые за долгое время ела с аппетитом. Простая еда — гречка, котлета, огурец — казалась вкуснее ресторанных ужинов в коттедже. Там она ела молча, стараясь не раздражать Артёма. Здесь — чавкала вместе с Зинаидой Петровной и почему-то чувствовала себя живой.
После завтрака зазвонил телефон.
— Елена Сергеевна? — официальный голос. — Это нотариальная контора. Вы сможете сегодня подъехать? Речь идёт о наследстве вашей бабушки.
— Простите… о чём? — Елена даже присела.
— О туалетном столике из карельской берёзы, — терпеливо пояснил голос. — Он фигурирует в завещании. Вместе с банковским вкладом и земельным участком.
В этот момент Зинаида Петровна выронила ложку.
— Я же говорила, — прошептала она торжественно, — мебель просто так не передают.
Через два часа Елена уже сидела в такси — не социальном, а самом обычном — и ехала в центр города. Мир вдруг начал возвращать ей краски. Оказалось, бабушка ещё двадцать лет назад всё оформила так, что столик никогда не мог перейти чужим людям. Более того, деньги с вклада шли именно Елене. Всегда шли. Просто Артём «забывал» об этом сказать.
— То есть… — она смотрела на нотариуса, не веря, — дом теперь… не их?
— Дом придётся освободить, — кивнул он. — По закону.
Телефон разрывался. Артём. Вероника. Снова Артём.
— Лена, ты не можешь так поступить! — кричал он.
— Могу, — спокойно ответила она. — Я двадцать лет так не поступала.
— Это подло! — визжала Вероника в следующем звонке. — Ты же была моей подругой!
— Была, — согласилась Елена. — А теперь — хозяйка. Разница принципиальная.
Через неделю Вероника стояла у подъезда с чемоданами. В тех самых духах. Только теперь запах казался дешёвым. Артём молчал. Он всегда хорошо умел молчать.
— Ты выиграла, — процедила Вероника.
— Нет, — улыбнулась Елена. — Я просто перестала проигрывать.
Вечером она вернулась в коммуналку.
— Ну что? — спросила Зинаида Петровна.
— Возвращаюсь домой, — ответила Елена.
— Вот и правильно, — кивнула та. — Но если что — комната за вами. С судьбой шутки плохи, но иногда она любит фарс.
Елена засмеялась. Громко. По-настоящему.
Впервые за много лет она не боялась тишины. Потому что знала: если она и сломается — то только затем, чтобы впустить в себя новую жизнь.
