После того как Катя хлопнула дверью, в квартире стало невыносимо тихо.
Тишина была плотной, вязкой, как в больничных коридорах, где люди стараются не смотреть друг другу в глаза.
Надежда Васильевна сидела на том же месте, на кухне. Перед ней — пустая чашка с остывшим чаем и телефон, на экране которого уже пришло уведомление из банка: «Перевод выполнен».
Пять миллионов исчезли с её счёта за одну минуту.
Тридцать лет жизни — в одной цифре.
Из комнаты донёсся кашель. Сухой, надсадный, будто кто-то рвал старую ткань.
Надежда вздрогнула и поднялась.
Николай лежал на диване, укрытый пледом. Когда-то этот плед они покупали на море, в Анапе, в девяносто восьмом. Тогда он смеялся, говорил, что цвет дурацкий, но всё равно расплатился последними деньгами.
— Надя… — прошептал он. — Катя ушла?
Она кивнула. Говорить не получалось. Слова застревали где-то между горлом и грудью.
— Я не хотел… — Николай отвернулся к стене. — Я не хотел быть причиной…
— Ты не причина, — резко сказала Надежда, будто защищаясь. — Не смей так говорить. Ты мой муж.
Он усмехнулся слабо, почти беззвучно.
— А она — твоя дочь.
Эта фраза ударила сильнее пощёчины.
Вечером Надежда пошла в аптеку. На улице было холодно, сырой мартовский ветер лез под пальто. У подъезда сидели две соседки, обсуждали цены и какую-то «эту, с третьего этажа, что мужа выгнала».
— Слышала, — сказала одна, — выиграла в лотерею и всё равно несчастная.
Надежда прошла мимо, не обернувшись.
Она чувствовала, как эти деньги, которых уже не было, жгли ей ладони, будто она всё ещё держала билет.
Ночью ей приснился сон.
Катя стояла с ребёнком на руках, но лицо у неё было чужое, холодное. А Николай звал её издалека, и голос его становился всё тише, пока не растворился совсем.
Она проснулась в слезах.
Утром пришло письмо из клиники: подтверждение даты, список анализов, строгие формулировки без эмоций.
Шанс. Десять процентов. Чужая страна. Чужой язык.
И выбор, который уже сделан.
Телефон молчал.
Катя не писала. Не звонила.
Надежда села у окна и вдруг поняла страшную вещь:
что бы ни случилось дальше, виноватой она будет для всех.
Если Николай умрёт — она зря потратила деньги.
Если выживет — она разрушила жизнь дочери.
И только она одна будет помнить, как всё было на самом деле.
Самолёт взлетал тяжело, будто тоже сомневался, стоит ли отрываться от земли.
Надежда Васильевна вцепилась в подлокотники, а Николай рядом тихо стонал — боль накрывала его волнами. Он старался терпеть, не жаловаться, но пальцы его дрожали.
— Потерпи, Коля, — шептала она, наклоняясь к нему. — Уже скоро.
Вокруг сидели чужие люди, равнодушные, уставшие. Никому не было дела до того, что для неё этот полёт был не путешествием, а последней попыткой обмануть смерть.
В клинике всё было слишком чисто. Белые стены, мягкий свет, улыбчивые врачи с отточенными фразами. Они говорили о протоколах, процентах, побочных эффектах. Говорили спокойно — как о погоде.
— Мы не обещаем чудо, — сказал врач на хорошем русском. — Но шанс есть.
Надежда кивала. Она уже продала чудо, купив этот шанс.
Первые дни Николай держался. Он даже шутил, говорил, что еда тут «как в санатории для начальства». Но на четвёртый день его скрутило так, что он закричал — впервые за всё время болезни.
Надежда сидела в коридоре, прижимая к груди сумку, и вдруг почувствовала, как под ногами исчезает опора.
А если Катя была права?
А если это действительно была глупость?
Телефон зазвонил неожиданно.
Катя.
— Мам, — голос был хриплый, надломленный. — Он опять пил… Я ушла. Мы у подруги. Но это ненадолго.
Надежда закрыла глаза.
— Катенька, — прошептала она. — Я помогу, слышишь? Я что-нибудь придумаю.
— Чем? — усмехнулась дочь. — Совестью?
Связь оборвалась.
В тот же вечер врач вызвал Надежду в кабинет.
— Состояние нестабильное, — сказал он, глядя в бумаги. — Организм реагирует тяжело. Следующие недели будут решающими.
Решающими для кого?
Для Николая?
Для неё?
Для Кати и внука?
Ночью Николай не спал. Он смотрел в потолок и вдруг сказал:
— Надя… если я не выкарабкаюсь… пообещай мне одну вещь.
— Не надо, — резко ответила она. — Не говори так.
— Пообещай, — настаивал он. — Что не бросишь Катю. Даже если она тебя ненавидит.
Эти слова резанули сильнее диагноза.
Через два дня Николаю стало лучше. Немного. Совсем чуть-чуть. Он впервые за долгое время сам сел на кровати.
— Видишь? — прошептал он, слабо улыбаясь. — Может, всё не зря…
Надежда улыбнулась в ответ, но сердце сжалось.
Потому что именно в этот момент пришло сообщение от Кати:
«Он нашёл нас. Я боюсь».
И Надежда поняла: время уходит сразу в двух комнатах, на двух континентах.
Сообщение от Кати не выходило из головы.
Надежда читала его снова и снова, будто надеялась, что слова изменятся сами собой.
«Он нашёл нас. Я боюсь».
Она сидела у окна в клинике, смотрела на чужой город и впервые за всё время ясно поняла:
никакая страна, никакие деньги и никакая медицина не спасают сразу всех.
Она позвонила Кате. Долго. Без ответа.
Потом ещё раз.
И ещё.
Когда наконец раздался щелчок, в трубке был шум и плач ребёнка.
— Катя, — почти закричала Надежда. — Слушай меня. Вызывай полицию. Немедленно.
— Поздно, — прошептала дочь. — Он ушёл. Но он вернётся. Мам… я не знаю, что делать.
В этот момент из палаты донёсся глухой звук — упала капельница.
Николай закашлялся, тяжело, с хрипом.
Надежда металась между двумя мирами, между двумя людьми, которых любила больше жизни.
И выбор снова вставал перед ней — но теперь без денег, без времени и без иллюзий.
На следующий день врач сообщил:
лечение дало эффект. Опухоль остановилась. Не исчезла — но перестала расти.
— Это не победа, — сказал он. — Но это время. Месяцы. Может, годы. Если повезёт.
Надежда вышла в коридор и впервые за долгое время заплакала не от боли, а от облегчения.
Но радость была короткой.
В тот же вечер Катя сама приехала.
С синяками, с ребёнком, с одной сумкой.
— Я больше не могу, — сказала она тихо. — Я подала заявление. Мне всё равно, что будет дальше.
Они сидели втроём на съёмной кухне возле клиники:
больной отец, сломанная дочь и мать, у которой не осталось ничего, кроме усталости.
— Прости меня, — сказала Катя, не глядя. — Я была жестока.
Надежда покачала головой.
— Ты была напугана. Я тоже.
Николай смотрел на них и вдруг сказал:
— Знаешь, Надя… если бы я умер — ты бы винила себя. Если бы отдала деньги Кате — винила бы себя тоже. Так устроена жизнь. Она не даёт чистых решений.
Через полгода они вернулись домой.
Николай жил. Слабый, худой, но живой.
Катя начала всё сначала — тяжело, медленно, с помощью кризисного центра.
Денег не было. Квартиры тоже.
Но была правда, которую Надежда поняла окончательно:
любовь — это не правильный выбор.
Это готовность жить с его последствиями.
И иногда самый дорогой шанс — это не деньги.
А то, что ты остаёшься человеком, даже когда мир требует от тебя стать судьёй.
