Мне было стыдно за маму с детства.
Не потому, что она была плохой.
А потому, что она была… уборщицей.
Пока одноклассников забирали из школы отцы в костюмах и матери с идеальными причёсками, моя мама приходила вечером — усталая, с запахом хлорки, в поношенном пальто. Она всегда улыбалась. Слишком широко. Так улыбаются люди, которые давно привыкли терпеть.
— Ну что, как день? — спрашивала она, снимая обувь у порога.
Я отвечала коротко. Мне было неловко. Я не приглашала к нам друзей. Я боялась, что они увидят её тряпки, ведро, её руки — шершавые, потрескавшиеся, всегда холодные.
Когда я поступила на юридический факультет, я решила: я буду другой.
Успешной. Уверенной. Чистой — во всех смыслах.
Мама гордилась. Она не понимала ни одного слова из того, что я рассказывала про учёбу, но слушала внимательно, словно это было самое важное на свете. Иногда она оставляла на столе лишние деньги и говорила, что «премию дали». Я не спрашивала, какую именно премию может получить уборщица.
В день вручения диплома я нервничала. Белый зал, мантии, фотоаппараты. Я увидела её сразу — она стояла у стены, в старом платье, с аккуратно уложенными волосами. Она явно старалась выглядеть «прилично».
— Доченька… — начала она, подходя ко мне.
Я оглянулась. Коллеги. Преподаватели. Будущие адвокаты.
И что-то во мне щёлкнуло.
— Ты никогда мне не помогала, — сказала я резко. — Тебе здесь нечего делать. Уходи.
Она побледнела. Даже не заплакала. Просто кивнула.
— Я… хотела посмотреть… — тихо сказала она и ушла.
Я не побежала за ней.
Я сделала фото с однокурсниками.
Я смеялась.
Я получила диплом.
Мы больше не разговаривали.
Прошли годы. Карьера. Дела. Судебные заседания.
Однажды секретарь сказала:
— Вам передали коробку. От имени… вашей матери.
Она умерла неделю назад.
В коробке были старые тетради.
Её дневники.
Я не хотела их открывать.
Но на первой странице было написано:
«Если ты это читаешь — значит, я так и не смогла сказать тебе главное…»
Я открыла первый дневник не сразу. Коробка стояла под столом несколько дней. Я делала вид, что занята, что у меня нет времени на прошлое. Но по ночам она будто дышала — эта коробка. Напоминала о себе.
В конце концов я сдалась.
Почерк у мамы был аккуратный, старомодный, будто она писала не для себя, а для учителя. На первой странице стояла дата — год моего поступления в университет.
«Сегодня Леночка сказала, что я должна меньше говорить при людях. Я понимаю. Я стараюсь. Главное — чтобы у неё всё получилось».
Я перевернула страницу. Потом ещё одну.
Она писала почти каждый день. Не о себе — обо мне. О том, как откладывала деньги на мои учебники, как ночами мыла полы в двух сменах, потому что «юристу нужны хорошие туфли». Я внезапно вспомнила, как однажды нашла в ванной её старые, заклеенные пластырем сапоги. Тогда я рассердилась — подумала, что она просто жадничает.
В одном из дневников я наткнулась на запись, от которой у меня перехватило дыхание.
«Сегодня я снова была у врача. Сказали, что тянуть нельзя. Но как я могу лечь в больницу сейчас? У Леночки сессия. Я потерплю».
Я закрыла тетрадь. Потом открыла снова.
Дата — за три месяца до моего вручения диплома.
«Взяла ещё одну подработку. Сказали, что вредно, но вредно — это когда ребёнок не доучился».
Я почувствовала, как внутри поднимается тяжёлая, вязкая вина.
Я ведь правда верила, что она мне не помогала. Что всё, чего я добилась, — только моё.
Но дальше было хуже.
Последний дневник был тоньше остальных. В нём записи становились короче, буквы — неровнее.
«Я купила платье. Дешёвое, но чистое. Хочу пойти на вручение. Просто посмотреть».
Я вспомнила её лицо в тот день. Как она старалась не мешать. Как радовалась.
И мою фразу. Холодную. Унижающую.
Последняя запись была сделана спустя неделю после того дня.
«Я не обижаюсь. Она просто не знает. Если бы знала — не сказала бы так. Главное, чтобы она была счастлива. Даже без меня».
Я заплакала впервые за много лет.
Не красиво. Не тихо.
По-настоящему.
Но среди тетрадей был ещё один конверт.
Без даты.
С надписью: «Отдать, если со мной что-то случится».
Я не знала тогда, что именно в нём перевернёт мою жизнь окончательно.
Конверт был плотный, жёлтый, старый. Я держала его в руках несколько минут, прежде чем решилась открыть. Почему-то именно он пугал больше всего. Не дневники. Не слёзы. А этот конверт.
Внутри лежали медицинские выписки, аккуратно сложенные, и одно письмо.
Я сначала прочитала справки. Диагноз был поставлен задолго до моего выпуска. Очень задолго. Сложное лечение. Операция, которую можно было сделать, если бы она согласилась лечь в больницу вовремя. Если бы перестала работать. Если бы позволила себе быть слабой.
Она не позволила.
Письмо было коротким.
«Леночка. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Не вини себя. Ты ни в чём не виновата. Я выбрала так сама. Я всегда знала, что ты стесняешься меня. И я понимала почему. Я не смогла дать тебе красивую жизнь, но смогла дать возможность уйти дальше меня. Это и было моей работой. Прости, что пришла тогда. Я просто хотела увидеть, какой ты стала».
Я перечитала письмо несколько раз. В нём не было ни упрёка. Ни жалобы. Ни обиды.
Это было самое страшное.
Я поехала на её работу. Старое здание, серые стены, запах моющих средств. Начальница — уставшая женщина лет шестидесяти — узнала фамилию сразу.
— Она у нас золотая была, — сказала она. — Всегда брала ночные смены. Говорила: «У меня дочь, ей нужно учиться».
Коллеги молчали, когда я стояла там. Кто-то опустил глаза. Кто-то перекрестился.
На кладбище было тихо. Скромная могила. Простая фотография. Та самая улыбка — широкая, терпеливая.
— Прости… — сказала я вслух. Первый раз в жизни.
Ответа, конечно, не было.
Сейчас у меня есть всё, о чём я мечтала. Должность. Деньги. Уважение. Но нет человека, который радовался этому больше всех.
Иногда я ловлю себя на том, что ищу её в толпе. Вижу уборщиц в метро, в судах, в офисах — и отвожу глаза. А потом заставляю себя смотреть.
Потому что за каждой из них может быть чья-то будущая история успеха.
Чья-то карьера.
Чья-то гордость.
Я слишком поздно поняла простую вещь:
мне было стыдно за маму — а должно было быть стыдно за себя.
