Этап 1. Кассета, от которой похолодели руки
Карина Морозова. Она ехала на выпускной и не доехала.
В Октябрьске эту историю знали даже те, кто в девяносто девятом еще в школу не ходил. Девочка из хорошей семьи, отличница, пела на городских концертах, собиралась поступать в педагогический. Вечером 15 мая она вышла из дома в светлом платье, с лентой выпускницы в сумке и туфлями в коробке — переобуться уже в школе. До торжества было пятнадцать минут езды.
И всё.
Машину, синий «Жигуль» 1997 года, нашли утром на обочине шоссе R-45. Дверца приоткрыта, ключей нет, следов крови нет, сумочка Карины пропала. Тогда это назвали «вероятным побегом» — кто-то пустил слух, что она якобы поссорилась с родителями из-за жениха. Потом — «возможным похищением». Потом дело стало папкой в архиве с пыльной обложкой.
А теперь — кассета. Маленькая, аккуратно завернутая в полиэтилен. С надписью: «Катина страховка. Включить, если что-то случится».
Михаил Михайлов положил кассету на стол так осторожно, словно это была граната.
— Никому пока ни слова, — сказал он Андрею. — Ни мужикам в цеху, ни соседям. Я звоню в полицию. И не местным дежурным… Сразу Кострову.
— Это кто? — спросил Андрей.
— Бывший следователь по тому делу. Его в девяносто девятом через месяц отстранили. Слишком много вопросов задавал.
Через час в кабинете уже сидел седой мужчина в старой кожаной куртке. Сергей Костров взял кассету в ладонь, прочитал надпись и долго молчал.
— Катя… — тихо произнёс он. — Катя Кузнецова. Подруга Карины. Единственная, кто видел её за полчаса до исчезновения.
— Но в деле сказано, что она ничего не знала, — нахмурился Михаил.
Костров поднял на него усталые глаза.
— В деле много чего написано.
Этап 2. Голос из 1999 года
Кассету решили слушать не в кабинете свалки. Костров отвёз её в отдел, к знакомому криминалисту, у которого сохранился старый кассетный магнитофон для архивных носителей. Запах в комнате стоял специфический: пыль, пластик, железо и крепкий чай.
Когда зашуршала плёнка, Андрей поймал себя на том, что задержал дыхание.
Сначала был треск. Шумы. Чей-то смех далеко. Музыка — глухая, с характерным эхом, как в школьном спортзале. А потом — девичий голос, быстрый, нервный.
— Если это кто-то слушает… значит, я не зря спрятала. Это Катя Кузнецова. Сегодня пятнадцатое мая, девяносто девятый. Если со мной или с Кариной Морозовой что-то случится — ищите не в школе. И не у её… — плёнка зашипела, слово утонуло в помехах. — Ищите Самойлова. Он врёт. Он уже врал.
Андрей переглянулся с Михаилом. Костров резко выпрямился.
— Самойлов… — повторил он. — Леонид Самойлов. Опер, который потом и «вёл» поиски.
Плёнка пошла дальше.
Слышно было, как хлопнула дверь машины. Девушки говорили шепотом, часто перебивая друг друга.
— Карин, я тебе говорю, не едь! Он сам к тебе подошёл вчера! Откуда он вообще знает про плёнку?
— Тише, Кать! — второй голос дрожал, но был мягче. — Он сказал, что поможет. Что если мы сейчас отдадим оригинал, то всё забудут. А у меня копия…
— Ты хоть родителям сказала?
— Нет. Мама с ума сойдёт.
Снова шум. Двигатель. Потом мужской голос — отдалённо, будто через стекло.
— Девочки, хватит шушукаться. Я вас в школу подброшу, и всё. Только Карина останется на две минуты — подписать объяснение. И поедет.
Костров сжал край стола так, что побелели пальцы.
— Это он, — сказал он глухо. — Самойлов.
На записи Карина тихо выдохнула. Потом — совсем близко к микрофону, почти шёпотом:
— Кать, если что — в сиденье. Поняла? В поролоне. Я туда спрятала. Это страховка.
Плёнка на секунду захрипела, а затем послышался резкий звук — будто кто-то дёрнул магнитофон.
Дальше шло то, от чего у всех в комнате по спине пробежал холод.
Мужские голоса. Уже не один. Двое.
— …ты понимаешь, что она видела номер? — сказал первый, грубо.
— Понимаю. Но шум поднимать нельзя. У отца выборы через месяц, — ответил второй, молодой, наглый. — Забери у неё камеру и отпусти. Кто ей поверит?
— Поздно. Она уже кому-то рассказала.
Пауза. Шум ветра. Шаги по гравию.
Потом — голос Карины, сорванный:
— Не трогайте! Я ничего не скажу! Только отпустите меня, у меня выпускной…
И запись оборвалась.
В комнате стало тихо так, что слышно было, как гудит старый трансформатор за стеной.
— Кто второй? — шепнул Андрей.
Костров ответил не сразу.
— Если я не ошибаюсь… это Артём Лаврин. Сын тогдашнего главы района.
Этап 3. Родители, которые так и не перестали ждать
Вечером Костров поехал к Морозовым. Андрей напросился с ним — уже не из любопытства, а потому что чувствовал: он случайно коснулся чужой жизни, а теперь не имеет права отойти в сторону.
Дом Морозовых стоял на тихой улице у старого тополя. Калитка перекошена, краска на заборе облупилась. В окне кухни горел свет.
Дверь открыла женщина с очень прямой спиной и усталыми глазами. Елена Морозова сначала не узнала Кострова, а потом побледнела.
— Что-то нашли? — спросила она сразу, без приветствия. — Вы не приезжаете просто так.
За её спиной показался Виктор Петрович — постаревший, но крепкий. Он держал в руках очки и газету.
Костров не стал ходить кругами.
— Мы нашли кассету в машине, в которой Карина ехала в тот вечер.
Елена прижала ладонь к губам.
Слушали запись они на кухне, за столом, накрытым клеёнкой в мелкий синий цветочек. Когда прозвучал голос Карины — «Кать, если что — в сиденье…» — Елена Морозова тихо вскрикнула и опустилась на стул, будто ноги подломились.
— Это она, — прошептала она. — Господи… это же она… У неё голос дрожал, когда она врала… всегда так дрожал…
Виктор Петрович сидел неподвижно, глядя в одну точку. Лишь когда прозвучало имя Самойлова, он ударил кулаком по столу.
— Я говорил! — хрипло сказал он. — Я говорил тогда, что он слишком быстро всё закрывает! А мне что отвечали? «Не мешайте следствию, отец в аффекте»!
Елена подняла заплаканное лицо.
— Она жива? — спросила она вдруг, с такой надеждой, что Андрей отвёл глаза. — Раз запись есть… может, она жива?
Костров честно выдержал её взгляд.
— Я не знаю. Но теперь у нас есть шанс узнать правду. Настоящую.
Она кивнула. Очень медленно.
— Узнайте, — сказала она. — Хоть какую. Только не опять «побег», «связи», «сама виновата». Я шесть лет с этим живу. Я больше не могу.
Этап 4. Пыльные протоколы и старая ложь
На следующее утро Костров поднял старое дело через прокуратуру области. Формально — по вновь открывшимся обстоятельствам. Неформально — через знакомых, которые ещё помнили, как его в девяносто девятом отстранили после конфликта с Самойловым.
Папка была толстой. И чем глубже Костров в неё уходил, тем мрачнее становилось у него лицо.
— Смотри, — сказал он Андрею, раскладывая листы на столе. — Показания Кати Кузнецовой. Дата — шестнадцатое мая. В протоколе написано: «Подругу видела в 18:10, далее информации не имеет». Подпись есть. Но…
— Что «но»? — спросил Андрей.
— Катя была левшой. Я помню. А подпись здесь сделана правой рукой. С нажимом, как у взрослого мужчины.
Он вынул ещё один лист.
— И вот ещё. Осмотр машины. «Салон проверен полностью, посторонних предметов не обнаружено». Полностью? Кассета шесть лет пролежала в сиденье. Значит, либо не искали, либо знали, что ищут не там.
К полудню удалось поднять данные по фигурантам с записи. Самойлов к тому времени ушёл из органов, работал начальником службы безопасности в частной фирме. Артём Лаврин давно перебрался в область, крутился в бизнесе отца. Катя Кузнецова… здесь след обрывался: в 2000-м семья продала квартиру и уехала из Октябрьска.
— Они её запугали, — тихо сказал Костров. — Или родителей.
— А если она сама спрятала кассету и не смогла за ней вернуться? — спросил Андрей.
— Значит, нам нужно её найти. И быстро.
Этап 5. Катя Кузнецова и разговор, который она носила в себе шесть лет
Катю нашли в Твери. Уже не Кузнецову — Кузнецову-Соколову. Замужем, двое детей, работает в ателье. Когда Костров позвонил и представился, она сначала бросила трубку. Потом перезвонила сама — через час.
— Вы нашли кассету? — спросила она, едва он ответил.
— Да.
На следующий день они встретились в маленьком кафе у вокзала. Катя оказалась худой женщиной лет двадцати четырех, с тревожными глазами и привычкой всё время оглядываться на дверь.
Она долго молчала, крутя в пальцах бумажную салфетку, а потом заговорила.
— Мы не ехали на выпускной сразу, — сказала она. — Мы сначала свернули на трассу. Карина сказала, что у неё есть запись… на видеокамере. За день до этого мы с ней поехали к речке, и на обратном пути видели аварию. Чёрный джип сбил мужчину на велосипеде. За рулём был Лаврин. А рядом — Самойлов. Они сначала хотели уехать, а потом увидели нас.
Катя сглотнула.
— Карина тогда носила маленькую камеру, отец подарил. Она всё снимала — школу, репетиции, кошку дома… И случайно сняла их. Номер, лица. Самойлов подошёл к нам вечером, уже возле дома. Сказал: «Отдайте кассету — и забудем». Карина не отдала. Она записала копию разговора на диктофон — эту самую. Сказала: «Будет страховка».
— Почему ты молчала? — тихо спросил Андрей.
Катя посмотрела на него так, что ему стало стыдно за этот вопрос.
— Потому что на следующий день ко мне пришли. Самойлов и ещё один. Сказали, что Карина сбежала, а если я «буду фантазировать», то моя мать с работы вылетит, а отца посадят за недостачу, которую они «найдут». Я была семнадцатилетняя дура. Я испугалась.
Костров наклонился вперёд.
— Что было в тот вечер после того, как вы сели в машину?
— Он посадил нас в «Жигуль» и сказал, что отвезёт к школе, — ответила Катя. — Потом у моста остановился. Сказал мне выйти — якобы колесо спустило. Я вышла. Он открыл дверь со стороны Карины… и ударил меня в плечо так, что я упала. Машина уехала. Я бежала, кричала… Но кто меня ночью на трассе услышит? Меня потом подобрали дальнобойщики.
— Ты говорила это в милиции?
Катя горько усмехнулась.
— Я пыталась. А в протоколе написали, что я была пьяна после выпускного.
Она достала из сумки маленький потёртый брелок — серебряную ноту.
— Это Каринино. Она оторвала от своей сумочки и сунула мне в ладонь, когда мы сидели в машине. Сказала: «Если со мной что-то случится — не молчи». А я молчала шесть лет.
Костров долго смотрел на брелок. Потом сказал:
— Теперь не молчишь.
Этап 6. Дорога R-45 и место, о котором забыли все
С новой записью, показаниями Кати и экспертизой голоса прокуратура дала санкцию на допрос Самойлова и обыск в старом охотничьем домике на 47-м километре трассы R-45. Именно это место Костров вычислил по фразе на кассете — в шуме ветра и шагов криминалисту удалось выделить обрывок: «…вези в домик у карьера…».
Домик стоял заброшенный, с выбитыми окнами и ржавой печной трубой. Внутри пахло сыростью, мокрой доской и временем.
Самойлова привезли туда уже после первого допроса. Он держался уверенно, даже насмешливо.
— Шесть лет прошло, Костров. Ты с ума сошёл, если думаешь, что на кассете из помойки можно построить дело.
— Это не помойка, — сухо ответил Костров. — Это улика.
Обыск шёл несколько часов. В доме нашли старые бутылки, обрывки газет за 1998-й, проржавевший фонарь. Ничего.
Андрей, который приехал как понятой, вышел во двор, чтобы глотнуть воздуха, и остановился у заросшей сиренью ямы за сараем. Земля там просела странно — как будто когда-то копали, а потом засыпали наспех.
— Сергей Иванович, — позвал он. — Сюда.
Когда лопата ударилась не в камень, а в что-то глухое, у всех на секунду перехватило дыхание.
Это был не «шокирующий кошмар», как любят писать в газетах. Это было хуже — тихая, страшная правда. Фрагменты ткани светлого платья. Металлическая пряжка от туфель. Косточка от корсета. И медальон в форме маленькой книги, который Елена Морозова потом узнала сразу — подарок отца на шестнадцатилетие.
Самойлов побледнел впервые за весь день.
— Я не хотел… — выдохнул он. — Я не хотел её убивать.
Костров медленно повернулся к нему.
— Тогда расскажи, как хотел.
Этап 7. Признание, от которого он сам стал меньше
На втором допросе Самойлов сломался.
Не сразу. Сначала пытался говорить про «служебную необходимость», про «давление сверху», про то, что «девчонка сама спровоцировала». Но когда ему дали послушать фрагмент записи с голосом Карины — «Только отпустите меня, у меня выпускной…» — он закрыл лицо руками.
История оказалась мерзкой в своей обыденности.
Лаврин-младший действительно сбил на трассе мужчину-велосипедиста. Тот умер на месте. Самойлов, который ехал с ним после «охоты», решил замять дело: убрали велосипед в кювет, тело оттащили, машину отмыли. Они были уверены, что ночью никто не видел. Но Карина и Катя проезжали мимо и всё сняли.
Самойлову поручили «забрать кассету и напугать девчонок». Он посадил Карину в машину, повёз в домик у карьера. Думал, что быстро найдёт видеозапись и отпустит. Но Карина не говорила, где оригинал. Кричала, пыталась бежать. Он ударил её — «чтобы успокоилась». Она упала, ударилась виском о край печной кладки.
— Я думал, она просто без сознания, — бормотал он, глядя в стол. — Потом понял… поздно. Лаврин сказал: «Если всплывёт — сядем оба». Мы закопали… Я машину бросил на трассе. А дальше всё пошло само. Поиски, ориентировки… Я уже не мог назад.
— Мог, — тихо сказал Костров. — Каждую минуту мог. Шесть лет.
Самойлов не ответил.
Отдельным ударом стало то, что видеокассету с записью аварии они так и не нашли — Самойлов признался, что сжёг её в тот же вечер. Но аудиокассеты Кати хватило, чтобы связать всё: похищение, сокрытие, давление на свидетеля, фальсификацию протоколов.
Лаврина задержали через двое суток. Он сначала кричал про «политику» и «старые счёты», потом потребовал адвоката и замолчал.
Город, который шесть лет жил слухами, впервые услышал правду.
Этап 8. Возвращение домой, которого ждали шесть лет
Хоронили Карину в июне. По-настоящему — впервые.
До этого у Морозовых была только фотография в траурной рамке и пустая ограда на кладбище, которую Виктор Петрович поставил «на всякий случай», а Елена потом долго за это на него обижалась — как будто он заранее сдался.
Теперь всё было иначе.
На прощание пришёл почти весь Октябрьск: бывшие одноклассники, учителя, соседи, те самые дальнобойщики, которые когда-то подобрали Катю на трассе и только сейчас узнали, кого спасли. Катя Кузнецова стояла в стороне, с белыми цветами, и плакала так тихо, будто боялась занимать лишнее место в чужом горе.
Елена Морозова подошла к ней сама.
— Не вини себя, — сказала она, обняв её неожиданно крепко. — Ты была ребёнком. Виноваты взрослые.
Катя разрыдалась у неё на плече.
Андрей стоял чуть поодаль, неловко теребя кепку в руках. Он не знал Карину. Не знал Морозовых до этой весны. Но почему-то чувствовал, что должен быть здесь — как человек, который случайно открыл дверь в комнату, где шесть лет было темно.
После кладбища Костров заехал к нему на свалку.
— Ты тогда мог кассету в карман сунуть и забыть, — сказал он, прислонившись к старому прессу. — Или продать кому-нибудь за сенсацию. Но ты позвонил. Спасибо.
Андрей пожал плечами.
— Там на ней было написано: «если что-то случится». Значит, и правда случилось. Как тут не позвонить?
Костров впервые за всё это время улыбнулся — устало, но по-настоящему.
— Иногда всё дело держится на одном таком «как тут не позвонить».
Эпилог. Плёнка, которая дождалась
Осенью 2005 года в школе Октябрьска, где когда-то не дождались выпускницу Карину Морозову, открыли небольшой класс памяти. Без пафоса — просто стенд с её фотографией, вырезками из газет и короткой надписью: «Правда может опоздать. Но она должна прийти».
Елена Морозова снова начала петь — не на сцене, а дома, по вечерам, когда поливает цветы. Виктор Петрович больше не сидел ночами на кухне у окна: он стал ездить с внуком соседей на рыбалку и чинить велосипеды во дворе. Не потому, что боль ушла. Она не ушла. Просто у боли наконец появилось имя, дата и виновные.
Катя Кузнецова раз в год приезжала на могилу Карины. Первый раз — одна. Потом с мужем. Потом с дочерью, которую назвала Кариной.
Сергей Костров вернулся на службу консультантом в областное управление. Не из-за карьеры — из упрямства. Он говорил, что у него теперь есть личное правило: если в старом деле появляется хоть один новый голос, его нужно дослушать до конца.
А на свалке Михайлова синий «Жигуль» так и не пустили под пресс сразу. Он простоял ещё неделю в дальнем ряду, будто сам ждал, пока закончится история, начавшаяся в его поролоновом сиденье.
Потом машину утилизировали. Металл ушёл на переплавку, детали — в разбор. Так бывает почти со всем на свалке.
Почти.
Плёнку с надписью «Катина страховка» запечатали как вещдок и передали в архив суда. Маленькая кассета, которая шесть лет молчала в темноте, а потом заговорила за тех, кому не дали договорить.
И, может быть, в этом была самая страшная и самая справедливая часть всей истории: правда не исчезла. Она просто ждала, пока кто-то с порезанными от работы руками сделает надрез в старом сиденье — и не пройдёт мимо.
