Катя смотрела на его грудь и не моргала.
Мир сузился до одного-единственного места — чуть левее сердца Кости Чернова. Там, на обожжённой коже, проступала татуировка. Неровная, старая, выцветшая, словно её делали дрожащей рукой подростка.
Маленький бумажный журавлик.
И под ним цифры: 14–К.
Поднос с грохотом выпал из её рук.
— Эй! Ты что, опять кофе решила метать? — процедил Костя, хватая со стола салфетки и прижимая их к груди. — Совсем крыша поехала?!
Катя сделала шаг назад. Потом ещё один. Уперлась спиной в стену.
— Это… — голос сорвался. — Откуда у тебя ЭТО?..
Он посмотрел вниз, проследил за её взглядом, фыркнул сквозь боль.
— Татуировка? Серьёзно? Ради этого цирка? Ты уволена, девочка. Окончательно.
— Не смей! — вдруг выкрикнула она, и это было так громко, что даже кондиционер замолчал. — НЕ СМЕЙ так говорить!
Костя замер.
Так с ним не разговаривали. Никогда.
— Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? — медленно произнёс он.
— Понимаю, — прошептала Катя. — С мальчиком из детдома «Рябинка». Палата номер четырнадцать. Который боялся темноты и заикался, когда нервничал.
Костя побледнел.
— Что за бред?..
— Которого били старшие, — продолжала она, будто не слыша. — А он всё равно складывал журавликов из газет и прятал под подушку. Потому что верил: если сделать сто — мама вернётся.
Тишина ударила по ушам.
Костя медленно опустился в кресло.
— Ты… — он сглотнул. — Ты откуда это знаешь?
Катя засмеялась. Нервно. Почти истерично.
— Потому что я была там же. — Она ткнула пальцем себе в грудь. — Катя. Кровати у окна. Меня забрали в одиннадцать. А тебя — нет.
Он резко поднялся, но тут же зашипел от боли и снова сел.
— Это невозможно… — прошептал он. — Я искал. Всех искал. Сказали — никто не выжил после пожара…
— А я выжила, — хрипло ответила Катя. — И знаешь что? Я каждый год приходила к развалинам. А ты? Ты стал вот этим.
Она обвела кабинет рукой.
— Тираном в дорогом костюме?
В этот момент дверь распахнулась.
— Костя, тут пожарная инспекция и… — секретарша замерла, увидев полуголого шефа и Катю со взглядом, как у человека, увидевшего призрака. — Ой.
— ВЫЙТИ! — рявкнули они одновременно.
Дверь захлопнулась.
Костя медленно поднял глаза.
— Значит… Катя. С розовой прядью. Уборщица, — выдохнул он. — А я выгнал бармена за улыбку тебе…
Он вдруг хмыкнул. Потом засмеялся. Сначала тихо, потом громче.
— Господи… Я идиот.
Катя всхлипнула.
— Ты всегда им был, Чернов.
Он посмотрел на неё иначе. Не сверху вниз. А будто снизу вверх.
— Значит, ты не случайно здесь, — тихо сказал он. — И кофе — тоже не случайно.
— Нет, — кивнула она. — Я просто больше не умею молчать.
Между ними повисло что-то новое. Больное. Опасное. Но настоящее.
И никто из них ещё не знал, что это — только начало.
— Ты… ты правда Катя? — Костя произнёс это так, будто боялся, что имя рассыплется в воздухе.
Она молчала. Смотрела на его грудь, на покрасневшую кожу, на татуировку, которую знала наизусть. Когда-то она сама держала его руку, пока медсестра выводила журавлика иглой, а он кусал губы, чтобы не заплакать.
— Ты плакал, — вдруг сказала она. — А потом соврал всем, что это «по приколу».
— Я всегда врал, — хмыкнул он. — Выживать иначе не умел.
Он встал, пошатнулся и схватился за край стола.
— Сядь, — автоматически сказала Катя, как тогда, в детдоме. — Ты сейчас грохнешься.
— Командуешь? — попытался усмехнуться он, но всё-таки сел.
Повисла пауза. Неловкая, тяжелая, как мокрое одеяло.
— Почему ты здесь? — наконец спросил он. — В моём ресторане. С тряпкой.
Катя пожала плечами.
— Потому что ты сюда пришёл раньше меня. — Усмехнулась криво. — А я не выбирала. После выпуска — куда брали. Потом долги, потом съёмная комната с тараканами. А тут — стабильность. И ты.
— Значит, ты знала, что это я?
— Сначала — нет. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — А потом услышала фамилию. И голос. Ты всё так же заикаешься, когда злишься.
Он резко выдохнул.
— Чёрт…
Дверь снова распахнулась без стука.
— Костян, ты живой? — в кабинет ввалился Илья, тот самый бармен, с пакетом льда и выражением лица «я сейчас либо герой, либо труп». — Мне сказали, тут кипяток, истерика и…
Он осёкся, увидев Катю.
— О. — Пауза. — Я что-то пропустил?
Катя фыркнула. Совсем по-детски.
— Он выжил, — сказала она. — К сожалению.
— Спасибо, — буркнул Костя. — Илья, выйди.
— А я, между прочим, уволен, — обиделся тот.
Костя махнул рукой.
— Возвращайся. И принеси мазь от ожогов. И… — он посмотрел на Катю, — чай. Только холодный.
Илья моргнул.
— Это что, мир?
— Это перемирие, — ответила Катя. — Пока.
Когда дверь закрылась, Костя тихо сказал:
— Я правда думал, что ты погибла.
— А я думала, что ты стал таким, потому что забыл, — горько усмехнулась она. — А ты просто хорошо притворялся.
Он вдруг ударил кулаком по столу.
— Ты хоть представляешь, что было после пожара?! — голос сорвался. — Меня таскали по семьям, как вещь. Я ночами орал. А потом решил, что больше никогда не буду слабым.
— И стал жестоким, — кивнула Катя. — Логично.
Он посмотрел на неё долго.
— Останься, — вдруг сказал он.
— Что?
— Не как уборщица. — Он запнулся. — Я… не знаю как. Но уйдёшь — и это снова станет неправдой.
Катя рассмеялась. Громко. Почти истерично.
— Ты предлагаешь мне остаться после того, как я тебя ошпарила?
— В нашей жизни это даже романтично, — криво усмехнулся он.
В этот момент за дверью что-то грохнуло, раздался мат Ильи и чей-то истеричный смех.
Катя закрыла лицо ладонями.
— Господи… мы всё ещё из детдома, да?
— Похоже, — тихо ответил Костя. — Только игрушки подороже.
И между ними, сквозь боль и обиду, начала пробиваться странная, опасная близость.
Ночь в ресторане наступила незаметно.
Свет в кабинете был приглушён, город за окнами мерцал, словно кто-то рассыпал стеклянные бусины. Катя сидела на диване, поджав ноги, и вертела в руках бумажную салфетку, машинально складывая из неё журавлика.
— Ты всё ещё так делаешь, — тихо сказал Костя.
Она вздрогнула.
— А ты всё ещё подглядываешь, — ответила, но без злости.
Он подошёл ближе. На груди — повязка, под ней жгло, но это было ерундой по сравнению с тем, что жгло внутри.
— Знаешь, — начал он, — я сделал девяносто девять. Потом надоело ждать.
— А я — сто, — сказала Катя. — И сто первый. Просто так. На всякий случай.
Они посмотрели друг на друга и одновременно усмехнулись.
В этот момент дверь снова распахнулась.
— Я КЛЯНУСЬ, ЭТО НЕ Я! — заорал Илья, втаскивая в кабинет огнетушитель. — Там пожарка, санитарка и какая-то бабушка с проверкой!
— Бабушка? — хором спросили они.
— Сказала, что «мальчик Костя опять плохо кушает», — Илья нервно сглотнул. — И у неё скалка.
Катя расхохоталась. По-настоящему. До слёз.
— Это Мария Петровна, — выдохнула она. — Наша воспитательница.
Костя побледнел.
— Она жива?..
— И очень бодра, — кивнула Катя. — Пошли. Если не выйдешь сам — она тебя найдёт.
Мария Петровна оказалась ровно такой, какой он её помнил: маленькой, громкой и всевидящей.
— КОСТЯ! — закричала она, увидев его. — Господи, ты что, голый?! Я же говорила — сквозняки!
Катя стояла рядом, прикусив губу, чтобы не расхохотаться.
— Это… несчастный случай, — пробормотал Костя.
— Несчастный случай — это когда ты в детдоме кашу не доел! — отрезала Мария Петровна и вдруг замолчала, глядя на Катю. — Катенька?..
Они обнялись. Долго. Неловко. По-настоящему.
— Я знала, что вы встретитесь, — сказала Мария Петровна. — Такие нитки не рвутся.
Через час ресторан был закрыт, проверки чудесным образом рассосались, а Илья, назначенный «ответственным за судьбу», уснул за барной стойкой.
Катя стояла у выхода.
— Я уйду, — сказала она. — Нам надо всё это переварить.
Костя кивнул.
— Я не буду держать.
Она сделала шаг, потом остановилась.
— Но если ты снова станешь тем, кем был утром… — она посмотрела ему в глаза. — Я снова плесну кофе. Только уже холодный.
Он улыбнулся. Тепло. Без маски.
— А если я попробую быть тем, кем был в четырнадцать?
Катя кивнула.
— Тогда, может быть, я сложу ещё одного журавлика.
Они разошлись. Не навсегда. Просто — правильно.
А на столе в кабинете остался бумажный журавлик. Сто первый.
