Анна не помнила, когда последний раз спала спокойно. Голова раскалывалась от температуры, 39,5 °C жгло каждый миллиметр её тела. Казалось, мир вокруг растворяется в расплывчатых цветах — сиреневые стены квартиры, белая плитка на кухне, блестящие серебряные приборы. Она погружалась в мутные сны, где цифры бухгалтерских таблиц прыгали из одной колонки в другую, а голоса коллег смешивались с хриплым дыханием, будто кто-то следил за ней в темноте.
И тут — холодная вода в лицо. Струя ударила с такой силой, что Анна закашлялась, выплёвывая воздух и слёзы. Над ней стояла свекровь, глаза сжаты в злой щур, руки сжаты в кулаки, лицо искривлено от раздражения.
— Вставай! — визжала она. — Гости через час! Что ты тут валяешься?!
Анна почувствовала, как что-то внутри лопается. Страх, усталость, болезнь — всё смешалось в одно огромной, невыносимой горечи. Она не знала, что делать: встать и бороться с температурой или просто опустить голову и молча умереть в своей усталости.
Но тело, как будто извращенно преданное, не слушалось. Оно дрожало, то плавилось в жаре, то обмораживало холодом. Её руки скользили по одеялу, пытаясь найти точку опоры. А свекровь продолжала кричать, словно в её голосе была какая-то магическая сила, способная вытянуть Анну из болезни просто силой страха.
— Ты чего спишь, а? — голос стал ещё громче, пронзительнее. — Нечего тут лежать! Гости скоро!
Слёзы, сливающиеся с водой, невыносимо обжигали лицо. И тогда, внезапно, внутри Анны что-то щёлкнуло. Она резко откинула одеяло, встряхнулась, как будто пытаясь вырваться из воды, которая будто держала её под собой.
— Нет! — прошептала она дрожащим голосом. — Я… не могу… больше…
Её слова были слабые, почти беззвучные, но они как гром разрезали воздух. Свекровь замерла на мгновение, глаза её сузились от удивления. Никогда Анна не позволяла себе такую слабость, никогда не признавалась в том, что устала, что болеет, что не справляется.
И в этот момент квартира превратилась в поле боя: внутри Анны — крик усталости и отчаяния, снаружи — крик свекрови и шум приготовлений. Этот конфликт, казалось, висел в воздухе, тянулся, готовый взорваться в любой момент.
Анна открыла глаза, и мир вокруг показался ещё более чужим, чем прежде. Бледный свет лампы отражался от хромированных приборов кухни, а запах свежего теста и жареного мяса давил на её больное тело. Её щеки обожжены слезами и холодной водой, в голове стучало, будто молотком. Она попыталась подняться, но ноги отказались слушаться, и она снова рухнула на край дивана.
— Ну что ты лежишь?! — свекровь шагнула к ней, держа в руках тарелку с салатом. — Ты что, не слышишь, гости через полчаса?!
Анна закрыла глаза. Она вспомнила детство: как её мать, уже больная, тоже кричала и требовала невозможного, как будто забота выражалась через контроль и наказание. Те же крики, та же непреклонность. Сердце сжалось от старых воспоминаний, и в груди забилось отчаяние.
Она почувствовала, как внутри что-то ломается. Воспоминания переплелись с настоящим — её муж, занятый подготовкой стола, не заметил, как она борется с температурой. И вот она снова одна, словно вода и слёзы слились в одно, создавая тяжёлую, липкую массу, которая мешала дышать.
— Я… я не могу… — её голос дрожал, а слова срывались в крик. — Мне плохо!
Свекровь моргнула, словно впервые увидев Анну не как «невестку», а как человека, который страдает. Но через мгновение раздражение вернулось. Она села на стул рядом и начала говорить тоном лекции:
— Болеешь? Да ладно! Никто не отменял гостей! Всё должно быть идеально!
Анна, сжимая одеяло, чувствовала, как её разум пытается вырваться из оков усталости и болезни. Она поняла, что не сможет противостоять бесконечным требованиям, если не сделает шаг. Но какой шаг? Встать и притворяться здоровой? Или просто уйти в другую комнату, оставив всех без внимания?
Вдруг раздался звонок в дверь. Сердце Анны замерло — это был звонок, который она давно ждала. Не гости, не требования, а маленький шанс — кто-то, кто придет и увидит её настоящую, не ту, которую требуют видеть другие.
Она поднялась, тяжело и медленно, ощущая каждый шаг. Внутри кипело: обида, усталость, отчаяние, но и искра надежды. Может, кто-то всё-таки заметит, что она живая, что её чувства реальны, что болезнь и усталость — не просто оправдание, а сигнал о человеческой грани, которую давно игнорируют.
И в этот момент, когда Анна стояла, почти дрожа, перед дверью, она поняла — либо она даст себе право на слабость, либо утонет окончательно в чужих требованиях и холодной воде.
Анна стояла в кухне, дрожа всем телом, но впервые за долгое время чувствуя, что внутри неё есть сила. Гости ещё не пришли, часы тикали, а свекровь продолжала шуметь, расставляя посуду. Но теперь крик не парализовывал — он лишь пробуждал её внутренний голос, тот самый, который всю жизнь приглушали чужие требования.
— Мама, я… — Анна начала тихо, но голос сорвался на крик. — Я больна! Мне плохо! Мне нужно… время!
Свекровь замерла. В её глазах мелькнуло удивление — впервые кто-то говорил ей «нет». Никогда прежде Анна не осмеливалась. Слёзы катились по щекам, смешиваясь с каплями воды, оставшимися от вчерашнего утра, а тело, измученное жаром и холодом, трясло от истерического напряжения.
— Я больше не могу — продолжала она, голос становился твёрже — не могу притворяться, не могу служить спектаклю. Я не твоя игрушка!
Квартира будто замерла. Лишь приглушённый звук вентиляции и слабое постукивание часов напоминали, что время не остановилось. Свекровь молчала, и Анна вдруг поняла: страх, который годами её держал, растворяется.
Воспоминания о детстве, о болезни матери, о мужской равнодушной занятости — всё смешалось, но теперь стало ясно: никто не имеет права топтать человеческое тело и душу, особенно когда человек слаб и болен.
Анна подняла стакан с водой, сделала глоток, глубоко вдохнула и шагнула к двери. Не к гостям, не к требованиям, а к себе. Она открыла дверь, и мир, казалось, расширился. Воздух был прохладным, и впервые за долгое время она почувствовала — живёт не для кого-то, а для себя.
Свекровь стояла в дверном проёме, глаза широко открыты. На миг они встретились, и Анна увидела там не только раздражение, но и уважение, пусть и смутное.
— Гости… подождут, — сказала Анна тихо, но уверенно. — Сегодня я не могу. Я остаюсь в постели.
И это решение было маленькой, но важной победой. Три дня назад она бы не осмелилась, вчера — была бы подавлена, а сегодня — её голос звучал громче любого крика.
Анна вернулась в спальню, легла, прикрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала тепло собственного сердца, которое больше не гасло под давлением чужих ожиданий. Она понимала, что это лишь начало: семья, давление, болезни — всё ещё впереди. Но теперь она знала: её жизнь принадлежит ей, и терпение, хоть и лопнувшее, стало основой её внутренней силы.
Сквозь слёзы пробился свет надежды. Впервые она поняла, что настоящая забота начинается с уважения к себе, а не к чужим желаниям.
