Когда за Олесей захлопнулась дверь, Кирилл впервые за долгие месяцы остался по-настоящему один.
Не в смысле — без людей. А без присутствия. Без шума её шагов, без скрипа колёс кресла, без запаха лекарств и мыла, которым она мыла его тело, не глядя в глаза.
Квартира стала гулкой.
Звуки отражались от стен, будто издевались над ним.
Он лежал и смотрел в потолок, в трещину над люстрой. Раньше он не замечал её. Теперь она стала центром мира.
Сиделка пришла утром. Молодая, равнодушная, с холодными пальцами.
— Доброе утро, — сказала она слишком бодро.
Кирилл промолчал.
Когда она попыталась его приподнять, он вскрикнул — боль прошила спину.
— Осторожнее! — сорвался он.
— Я делаю, как положено, — спокойно ответила она. — Терпите.
Терпите.
Это слово ударило сильнее боли.
Он вспомнил Олесю. Как она терпела. Как сжимала губы, когда он кричал. Как молчала, когда он унижал её при других. Как сидела под дождём, мокрая, сломанная, но всё ещё любящая его.
Теперь — не любящая.
Через неделю он понял страшное: сиделка делает минимум. Она не разговаривает. Не поддерживает. Не жалеет.
Она просто обслуживает тело.
А душу — нет.
По ночам Кирилл не спал. В голове прокручивался один и тот же момент:
он толкает коляску.
дверь ресторана.
дождь.
её лицо.
— Я не хотел… — шептал он в темноту. — Я просто испугался…
Он действительно испугался тогда.
Испугался, что станет «мужем инвалида».
Испугался жалости.
Испугался, что жизнь пойдёт не по плану.
И за этот страх заплатил адом.
Однажды сиделка не пришла.
Телефон не отвечал.
Кирилл лежал весь день без воды, без еды. К вечеру губы пересохли, в горле жгло.
— Олеся… — вырвалось у него автоматически.
Он заплакал. Впервые не от боли, а от одиночества.
К вечеру он сумел дотянуться до телефона и вызвать экстренную замену.
Новая сиделка оказалась грубой.
— Чего вы орёте? — буркнула она, поднимая его. — Живы — и слава богу.
В ту ночь он понял:
это и есть ад.
Не огонь.
Не наказание.
А полное отсутствие любви.
Прошёл месяц.
Реабилитация шла медленно. Пальцы слушались чуть лучше, но ноги — нет.
Однажды в дверь позвонили.
Он не ждал никого.
На пороге стояла Олеся.
Похудевшая. С короткой стрижкой. Без кольца.
— Я пришла забрать документы, — сказала она спокойно.
— Олеся… — голос у него сорвался. — Я умираю здесь…
Она посмотрела на него долго.
— Нет, Кирилл. Ты живёшь. Просто так, как когда-то заставил жить меня.
Он попытался заплакать — не вышло.
Слёзы кончились.
— Я любила тебя, — добавила она тихо. — Это было моей ошибкой.
Она развернулась и ушла.
А Кирилл остался.
С телом, которое его не слушалось.
И с памятью, которая не давала забыть.
После ухода Олеси время перестало существовать.
Дни слипались в серую массу, ночи тянулись бесконечно. Кирилл больше не знал, какое сегодня число, какой месяц, даже какое сейчас время года. Окна он почти не открывал — свет раздражал, напоминая, что где-то жизнь идёт дальше.
Сиделки менялись.
Одни были равнодушными.
Другие — раздражёнными.
Однажды пришла женщина лет пятидесяти, с тяжёлым взглядом и натруженными руками.
— Вы раньше кем были? — спросила она, протирая стол.
— Руководителем отдела… — автоматически ответил Кирилл.
Она усмехнулась.
— А теперь вот. Все мы когда-то «были».
Эта фраза застряла в нём, как заноза.
Реабилитолог приходил два раза в неделю.
— Без усилий прогресса не будет, — повторял он. — Боль — часть процесса.
— А если я не выдержу? — однажды спросил Кирилл.
— Тогда так и останетесь здесь. В кресле. Навсегда.
Навсегда.
Слово, от которого у него холодели пальцы.
Он пытался. Сжимал эспандер до судорог, падал с кровати, когда пытался пересесть сам. Однажды ночью он упал особенно неудачно — ударился лицом о тумбочку. Кровь текла по щеке, но он не звал на помощь.
Он лежал и думал:
Вот так, наверное, лежала Олеся, когда я уходил. Только она тогда ещё надеялась.
На следующий день он увидел себя в зеркале.
Лицо осунулось, глаза потухли.
— Ты стал жалким, — сказал он отражению. — Ты сам сделал себя таким.
Иногда ему снились сны.
В них он снова шёл. Быстро, уверенно.
А Олеся сидела в кресле и смотрела ему вслед.
Он кричал ей: «Я помогу!» — но ноги отказывали уже у него, и он падал.
Просыпался он с криком.
Однажды пришло письмо из суда — дата развода.
Подпись Олеси была ровной, уверенной.
Ни дрожи. Ни сомнений.
— Она сильнее меня, — прошептал он.
В тот день он впервые задумался о смерти.
Не как о трагедии.
А как о выходе.
Он долго смотрел на таблетки на тумбочке.
Снотворное. Обезболивающее.
Если смешать…
Но вдруг вспомнил её голос:
«Ты убил во мне любовь».
— Нет, — сказал он вслух. — Я не уйду так легко. Это было бы бегством.
Через несколько недель он смог сам переложиться в кресло. Это заняло почти час, он вспотел, руки дрожали, но он сделал это.
И вдруг — странное чувство.
Гордость. Маленькая. Горькая. Но настоящая.
— Видишь? — сказал он пустой комнате. — Я стараюсь.
Он начал выходить во двор.
Соседи смотрели по-разному. Кто-то отворачивался, кто-то жалел.
Однажды подросток шепнул другу:
— Смотри, инвалид…
Кирилл вздрогнул.
И тут же понял — вот оно.
То самое слово, от которого он когда-то отталкивал Олесю.
Вечером он долго сидел в темноте и шептал:
— Прости… Прости меня…
Но некому было отвечать.
Прошёл год.
Он научился ждать.
Жить без надежды на чудо.
И именно тогда жизнь решила ударить снова.
В дверь позвонили.
На пороге стояла женщина.
— Я Наталья. Я была сиделкой вашей жены. Олеси.
Сердце Кирилла остановилось.
— Что с ней?..
Женщина отвела глаза.
— Вам лучше сесть. Хотя… вы уже сидите.
Кирилл смотрел на женщину в дверях и не мог вдохнуть.
Слова «сиделка Олеси» повисли в воздухе, как приговор.
— Говорите, — выдавил он. — Пожалуйста.
Наталья прошла в комнату, огляделась — кресло, лекарства, беспорядок. Всё это было ей знакомо.
— Олеся попала в больницу три месяца назад, — сказала она тихо. — Резкое ухудшение. Болезнь вернулась. Агрессивнее, чем раньше.
— Она… ходит? — спросил он, уже зная ответ.
Женщина покачала головой.
— Нет. Сейчас — нет.
Кирилл закрыл глаза.
Перед ним всплыло воспоминание: ресторан, свет, смех, и он — толкающий её в дождь.
— Это я… — прошептал он. — Это я её добил.
— Не мне судить, — вздохнула Наталья. — Она не хочет, чтобы вы знали. Я пришла по своей инициативе. Потому что… она совсем одна.
— А сын? Родители?
— Родителей нет. Ребёнка она потеряла после родов. А вы… — Наталья замолчала.
— Я был её мужем, — глухо сказал Кирилл. — Худшим.
В ту ночь он не спал.
Он снова был в аду, но теперь — другом, знакомым, родным.
Адом, в котором боль возвращается, но уже по-настоящему.
Утром он позвонил реабилитологу.
— Мне нужно больше занятий. Каждый день.
— Вы уверены? Это тяжело.
— Я должен.
Через месяц он смог сделать несколько шагов с ходунками.
Боль была адской, ноги подкашивались, но он шёл.
Не ради себя.
Он продал машину. Продал часы. Продал всё, что напоминало о прежней жизни.
Деньги ушли на сиделку для Олеси. Лучшую.
Он писал ей письма.
Не отправляя.
«Я не прошу прощения. Я его не заслуживаю. Я просто хочу, чтобы ты знала: я теперь знаю, что такое беспомощность. И я больше не отворачиваюсь».
Через полгода он всё-таки приехал в больницу.
Олеся лежала у окна. Худее, чем раньше. Спокойная.
Она увидела его — и не отвернулась.
— Зачем ты пришёл? — спросила она ровно.
Он стоял, держась за ходунки, дрожа всем телом.
— Чтобы быть рядом. Если позволишь. Без требований. Без слов.
— Я не смогу тебя простить, — сказала она сразу.
— Я знаю.
— И любить — тоже.
— Я знаю.
Она долго смотрела на него.
— Тогда зачем?
Он опустил глаза.
— Потому что раньше я выбрал стыд вместо любви. А теперь выбираю ответственность вместо надежды.
Она молчала.
С того дня он приходил каждый день.
Иногда читал.
Иногда просто сидел.
Иногда помогал медсёстрам, если разрешали.
Он не прикасался к ней без разрешения.
Не просил.
Не оправдывался.
Прошёл год.
Они стали… тихими.
Не парой.
Не врагами.
Людьми, связанными общей болью.
Однажды Олеся сказала:
— Знаешь, ты стал другим.
— Слишком поздно, — ответил он.
— Да. Но не зря.
Она так и не вернулась к нему.
Но и не вычеркнула.
А Кирилл понял главное:
настоящий ад — не паралич.
Не одиночество.
Не боль.
Настоящий ад — осознать, что мог быть человеком раньше… и не стал.
