Инга стояла посреди прихожей с одной сумкой в руках и чувствовала, как ребёнок внутри неё вдруг резко шевельнулся — будто тоже испугался. В квартире, где она выросла, пахло привычным: жареным луком, стиральным порошком и чем-то кислым — обидой, которую невозможно было выветрить.
— Уходи, — повторила Лариса Захаровна уже тише, но от этого голос стал только страшнее. — И не надо делать из себя жертву. Ты сама всё разрушила.
Инга медленно выдохнула.
Ей вдруг стало холодно, хотя батареи были горячими.
— Мам… мне некуда идти. Я беременна. Я твоя дочь.
— Была, — отрезала та. — Пока слушалась.
Эти слова ударили сильнее, чем пощёчина. Инга вспомнила, как в детстве прибегала к матери с разбитыми коленками, как та дула на раны и говорила: «Ничего, заживёт». Тогда заживало всё. Сейчас — нет.
— Я просто не смогла сделать вид, что ничего не происходит, — прошептала Инга. — Он приходил домой поздно. Телефон прятал. От него пахло чужими духами…
— Все мужчины такие, — перебила мать. — Умная женщина делает вид, что не замечает. А ты полезла с правдой, с чувствами. Кому они нужны?
Инга почувствовала, как подступают слёзы, но плакать было стыдно.
Не перед матерью — перед собой.
— А ребёнок? — тихо спросила она. — Он ни в чём не виноват.
Лариса Захаровна отвела взгляд.
— Олег ясно сказал: ему это не нужно. Значит, ты что-то сделала не так. Мужчину надо удерживать, а не воспитывать.
Слова падали, как камни. Инга вдруг поняла страшную вещь: мать уже всё решила. Она выбрала не дочь. Она выбрала удобство, спокойствие, иллюзию правильной жизни.
— Я поговорю с Олегом, — наконец сказала Лариса Захаровна, словно делая одолжение. — Если он согласится помогать деньгами — считай, тебе повезло. Но сюда ты больше не вернёшься.
Инга медленно кивнула.
Гордость не позволила умолять.
Она вышла за дверь, и замок щёлкнул так громко, будто поставил точку.
Лифт не работал, и Инга шла вниз пешком, держась за перила и за живот — будто за последнюю ниточку, связывающую её с жизнью.
На улице начинал моросить дождь.
Телефон в кармане завибрировал.
Сообщение от Олега:
«Надеюсь, ты одумаешься. Мать у тебя умная женщина.»
Инга закрыла глаза.
Она ещё не знала, что это только начало.
И что впереди — правда, от которой станет больно всем.
Инга сидела на холодной скамейке у подъезда, кутаясь в тонкое пальто. Дождь усилился, стекал по волосам, за воротник, но она почти не чувствовала холода. Внутри было пусто и гулко, будто её вычеркнули из собственной жизни.
Телефон молчал.
Ни от матери. Ни от Олега.
Она попыталась позвонить подруге, но та не ответила. Потом ещё одной — та взяла трубку, но, услышав всхлипы, быстро сослалась на срочные дела. Инга поняла: люди боятся чужих проблем. Особенно беременных, брошенных и неудобных.
В какой-то момент стало плохо. Потемнело в глазах, в животе потянуло. Инга испугалась по-настоящему. Она прижала ладонь к животу:
— Тихо… пожалуйста, потерпи… — шептала она, не зная, кому больше — ребёнку или себе.
Кое-как добралась до маленькой съёмной комнаты, где жила раньше, до свадьбы. Хозяйка, узнав ситуацию, недовольно поджала губы, но пустила — за двойную плату.
Ночью Инга почти не спала.
Перед глазами стояло лицо матери — холодное, чужое.
«Не повезло мне с дочерью…»
Утром раздался звонок.
— Инга, это я, — голос Ларисы Захаровны звучал устало. — Я говорила с Олегом.
Сердце ёкнуло.
— И?..
— Он сказал, что готов помогать. Но при условии, что ты… не будешь устраивать скандалов, не станешь требовать официального развода сейчас и не будешь позорить его на людях.
Инга молчала.
— Он человек занятой, у него репутация, — продолжала мать. — А тебе сейчас деньги нужнее принципов.
— А ребёнок? — снова спросила Инга.
Пауза затянулась.
— Он считает, что ты… сама не уверена, от кого беременна, — наконец сказала Лариса Захаровна.
Инга почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
— Ты… ты веришь в это? — прошептала она.
— Я верю в то, что мужчина просто так не отказывается от своего, — холодно ответила мать. — Значит, были причины.
Инга рассмеялась. Смех вышел истеричным, почти безумным.
— Значит, всё? Ты меня уже осудила?
— Я просто хочу, чтобы ты выжила, — резко сказала Лариса Захаровна. — Иногда для этого нужно проглотить гордость.
После звонка Инга долго сидела неподвижно. Потом медленно встала, подошла к зеркалу. В отражении была уставшая женщина с потухшими глазами — не та Инга, которой она себя знала.
— Нет, — сказала она вслух. — Хватит.
В этот момент в дверь постучали.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти, с твёрдым взглядом и знакомым лицом.
— Вы Инга? — спросила она. — Я… мать Олега. Нам нужно поговорить.
Инга побледнела.
Она ещё не знала, что этот разговор изменит всё.
Инга впустила женщину молча. Руки дрожали — то ли от усталости, то ли от предчувствия. Мать Олега прошла в комнату, внимательно осмотрелась, словно оценивая не жильё, а саму Ингу.
— Садись, — сказала она без лишней мягкости. — Разговор будет непростой.
Инга опустилась на край кровати и машинально положила руку на живот.
— Я пришла не ругаться, — продолжила свекровь. — И не защищать сына. Мне надоело враньё.
Инга подняла глаза.
— Он врал всем, — спокойно сказала женщина. — И тебе, и мне, и твоей матери. Ребёнок — его. Я видела анализы. Он сам их прятал.
В комнате стало оглушительно тихо.
— Тогда… почему? — выдохнула Инга.
— Потому что у него другая жизнь, — жёстко ответила она. — Молодая, удобная, без обязательств. А ты стала неудобной. Беременность, вопросы, чувства. Ты потребовала честности — а он к этому не привык.
Инга закрыла глаза. Слёзы текли тихо, без всхлипов.
— Я говорила Ларисе Захаровне, — продолжила свекровь. — Но она слышит только то, что ей выгодно. Для неё ты — ошибка, а Олег — билет в спокойную старость.
Эти слова не удивили. Они просто подтвердили то, что Инга уже чувствовала.
— Я помогу тебе, — неожиданно сказала женщина. — Не деньгами только. Я помогу тебе встать на ноги. Но при одном условии: ты больше не будешь молчать.
Инга медленно кивнула.
Через месяц всё изменилось.
Олег получил повестку в суд.
Алименты. Признание отцовства.
Скандал, которого он так боялся.
Лариса Захаровна пришла сама. Стояла на пороге, постаревшая, растерянная.
— Ты могла всё уладить тихо… — пробормотала она.
Инга посмотрела на неё спокойно. Без злости.
— Я больше не хочу выживать. Я хочу жить.
Дверь закрылась мягко, но окончательно.
Роды были тяжёлыми. Но когда Инга взяла сына на руки, мир словно встал на место. Маленький, тёплый, настоящий. Ради него стоило пройти всё это.
Иногда по вечерам Инга ловила себя на мысли, что благодарна.
Боль научила её главному:
любовь не должна унижать,
родство не оправдывает жестокость,
а молчание — самая дорогая плата.
Теперь у неё был дом.
Не квартира — опора.
Не муж — сила.
Не мать — но она сама стала матерью.
И этого оказалось достаточно.
