Запыхавшаяся соседка, тетка Глаша, еще долго не могла перевести дух. Она ввалилась в дом Луки, села прямо на табурет и, хватаясь за сердце, выпалила:
— Слыхали?! Эта… эта городская, что на краю живет… она мужика какого-то скрывает! Ночами свет у нее горит, а сегодня — крик! Настоящий крик, как в кино!
Мать Луки всплеснула руками, глаза ее загорелись тем самым опасным огоньком, что появляется у людей, когда скука вдруг находит себе жертву.
— Я ж говорила! — торжествующе прошипела она. — Я ж чувствовала, Лука! Нечисто там! Ой, не к добру она у нас!
Сам Лука молчал. Внутри у него неприятно кольнуло. Он вдруг вспомнил, как пару недель назад видел Веронику у колодца — усталую, с покрасневшими руками, но удивительно спокойную. Не похожа она была ни на ведьму, ни на преступницу. Скорее — на человека, бегущего от боли.
— А ты чего сидишь? — прикрикнула на него мать. — Мужик ты или кто? Сходи, глянь, что там творится. Вдруг помощь нужна… или наоборот.
Лука нехотя поднялся. Вечер уже переходил в ночь, деревню накрыл плотный туман, и каждый шаг по размытой дороге отзывался странным эхом. Дом Вероники темнел впереди, как островок одиночества. Свет действительно горел — в одном-единственном окне.
Он уже хотел развернуться, когда услышал глухой стук. Не у Вероники — у соседнего, давно заброшенного дома. Три удара. Медленных. Осмысленных.
Лука замер.
Стук повторился.
— Есть кто живой?.. — хрипло донеслось из темноты.
Голос был старческий, надломленный. Лука, сам не понимая зачем, шагнул вперед.
Дверь соседнего дома была приоткрыта. Внутри, на старом матрасе, лежал пожилой мужчина. Лицо серое, губы синие, дыхание рваное. Лука автоматически опустился на колени — профессиональная привычка санитара взяла свое.
— Господи… — прошептал он. — Да у вас же сердце…
В этот момент за его спиной послышались быстрые шаги. Вероника. Бледная, с растрепанными волосами и глазами, полными ужаса.
— Я умоляю… — голос у нее дрожал. — Только не говорите никому. Это мой отец. Его ищут. Не за преступление… за деньги. За чужие деньги.
Она опустилась рядом, схватила отца за руку, словно боялась, что его сейчас отнимут.
— Если они узнают… — прошептала она. — Его не оставят в живых.
Лука посмотрел на старика, потом на Веронику. Внутри все перевернулось. Он слишком хорошо знал, что значит оказаться крайним, виноватым без вины.
— Нужны лекарства, — тихо сказал он. — Срочно.
— У меня есть, — быстро ответила она. — Я все купила заранее.
Он кивнул. И в этот момент где-то вдали раздались голоса. Смеющиеся. Любопытные.
Деревня уже шла сюда.
И именно тогда Лука понял: эта ночь изменит не только судьбу Вероники. Эта ночь вскроет слишком много тайн — и его собственную тоже.
Деревня просыпалась медленно, но в это утро воздух был натянут, как струна. Слухи, словно сорвавшиеся с цепи псы, уже мчались по домам, перелетали через заборы, заглядывали в окна. Ночь не прошла бесследно.
— Говорят, Лука у нее был! — шептались у магазина.
— А чего это он? Он же санитар… — прищуривались бабы.
— Вот именно! Значит, там больной. А больной — значит, скрывает!
Вероника сидела у кровати отца, не смыкая глаз. Старик дышал тяжело, но ровнее, чем ночью. Она осторожно вытирала ему лоб, и каждый раз, когда он открывал глаза, сердце ее сжималось — от страха и любви одновременно.
— Доченька… — прошептал он. — Я тебе жизнь поломал…
— Тише, папа, — она с трудом сдерживала слезы. — Я справлюсь. Я всегда справлялась.
Но она знала — это неправда. Справляться в одиночку больше не получалось.
Стук в дверь прозвучал внезапно. Уже не ночной, а дневной — наглый, уверенный. Такой, от которого не спрячешься.
На пороге стояла мать Луки и еще двое деревенских. Любопытство на их лицах перемешалось с плохо скрываемым злорадством.
— Мы вот проверить пришли, — протянула она. — Люди волнуются. Говорят, у тебя тут посторонний.
Вероника побледнела, но отступать было некуда.
— Это мой отец, — тихо сказала она. — Он болен.
— А чего ж ты его прячешь? — прищурилась женщина. — У нас тут не принято тайны разводить.
В этот момент за спинами сельчан появился Лука. Он выглядел усталым и раздраженным.
— Хватит, — резко сказал он. — Разойтись всем. Здесь больной человек. И если с ним что-то случится — отвечать будете вы.
— Ой, защитник нашелся! — фыркнула мать. — А ты не слишком ли близко к ней стал, а?
Лука посмотрел на нее так, что она невольно отвела взгляд.
— Ты сама меня научила, что сплетни — хуже воровства, — глухо ответил он. — Или забыла?
Толпа нехотя разошлась, но напряжение осталось висеть в воздухе.
Позже, уже вечером, Лука снова пришел к Веронике. Принес лекарства, хлеб, немного мяса.
— Ты не обязана мне помогать, — сказала она. — Я знаю, у тебя и так проблем хватает.
Он усмехнулся.
— Проблемы — это когда совесть молчит. А у меня она, к сожалению, очень разговорчивая.
Он помолчал, потом добавил:
— Ты знаешь, кто украл те медикаменты?
Вероника подняла на него глаза.
— Кто?
— Моя мать, — выдохнул он. — Продала через знакомых. А меня сделали крайним. Я промолчал… испугался. И вот теперь вернулся сюда, к тем же людям, которые готовы растерзать любого, кто слабее.
Между ними повисла тишина — тяжелая, но честная.
— Тогда ты понимаешь, — сказала Вероника. — Почему мы здесь.
Лука кивнул.
Но беда уже шла к ним. В ту же ночь к деревне подъехала черная машина. Без номеров. Из нее вышли двое мужчин в дорогих куртках. Они спрашивали дорогу. Очень вежливо.
— Старика ищут, — прошептал Лука, глядя из-за занавески. — И если деревня узнает, за что… они тебя сдадут. За пару обещаний и бутылку.
Вероника медленно опустилась на стул.
— Значит, нам надо уезжать, — сказала она. — Немедленно.
— А он? — тихо спросил Лука.
Она закрыла глаза.
— Он останется. Но не с носом… — горько усмехнулась она. — С правдой. А для таких людей это хуже.
Уезжали они на рассвете. Не потому что так было удобнее, а потому что ночью деревня становилась особенно опасной — в темноте страхи людей обретали голос. Вероника аккуратно складывала в старый чемодан самые нужные вещи: документы, лекарства, теплый платок отца, фотографию матери. Дом, в который она вложила столько сил и надежд, смотрел на нее пустыми окнами, словно понимал — это прощание.
Отец сидел на кровати, выпрямившись, непривычно спокойный. Болезнь словно отступила, уступив место упрямой стариковской решимости.
— Я никуда не поеду, — сказал он твердо. — Хватит бегать. Ты свою жизнь мне уже спасла. Теперь — живи.
— Папа… — Вероника опустилась перед ним на колени, уткнулась лбом в его ладони. — Они же не остановятся.
— Остановятся, — усмехнулся он. — Такие люди всегда останавливаются, когда понимают, что добычи больше нет.
Лука ждал снаружи, у старенькой машины, одолженной у дальнего родственника. Картина выглядела почти фарсово: козу Марусю пришлось оставить соседу Феде, который клялся и божился, что «она у него как королева жить будет», а куры в панике носились по двору, словно чувствуя перемены. В какой-то момент одна из них взлетела и уселась прямо на капот машины, чем вызвала нервный смешок Вероники — первый за много дней.
— Видишь, — тихо сказал Лука. — Даже куры не хотят, чтобы ты уезжала.
— А я не хочу, чтобы они потом рассказывали, что я ведьмой была, — ответила она сквозь улыбку.
Когда они выехали на дорогу, деревня уже начинала просыпаться. У магазина стояли те самые люди — любопытные, настороженные. Кто-то смотрел с удовлетворением: мол, выжили. Кто-то — с сомнением. Но никто не подошел.
А черная машина стояла у дома матери Луки.
— Смотри-ка, — горько усмехнулся он. — Нашли, кого искали.
Из дома раздавался крик. Женский. И в этот момент Вероника вдруг поняла: справедливость редко бывает красивой, но почти всегда — громкой.
Отец остался. Он сам открыл дверь тем людям. Спокойно, без страха. И рассказал все. Про деньги, про настоящих виновников, про деревню, где слишком легко назначают жертву. Он больше не прятался.
Машина Вероники скрылась за поворотом, а вместе с ней — и ее прошлый страх. Впереди была неизвестность, но она больше не казалась пустой.
— Куда теперь? — спросил Лука, когда дорога вывела их к трассе.
Вероника посмотрела на восходящее солнце.
— Туда, где не боятся тишины, — сказала она. — И где стук в дверь не переворачивает жизнь, а просто означает — кто-то пришел.
Он кивнул. Впервые за долгое время — без горечи.
А в деревне еще долго будут вспоминать дом на краю, говорить шепотом, перевирать факты. Только теперь в этих разговорах появится новая нотка — сомнение. Потому что иногда уезжают не виноватые. Иногда уезжают те, кто оказался сильнее.
И тишина снова накрыла деревню. Но она уже была другой.
