В саду пахло спелыми яблоками и влажной землей. Сумерки мягко ложились на старые гревшие душу вещи: на покосившуюся лавку, на облупленную бочку для дождевой воды, на отцовский пиджак, наброшенный на плечи. Михаил сидел, ссутулившись, и крутил в руках сорванный лист смородины, растирая его до терпкого запаха.
— Ты думаешь, счастье — оно шумное? — неожиданно спросил отец уже без прежней бравады. — Чтобы смех, песни, гости?
— Я думаю, оно живое, — тихо ответил Миша. — А у меня как в музее. Ничего трогать нельзя, везде порядок. Даже говорить иногда страшно — вдруг не по расписанию.
Отец усмехнулся, но как-то криво:
— А ты с ней говорил? По-настоящему?
— Пытался. Она говорит: «Так надежнее. Так правильно». Понимаешь? Всю жизнь — правильно. А я, может, неправильно хочу… но тепло.
Из дома донесся взрыв смеха. Это Алексей что-то рассказывал, а его Маша хлопала в ладоши. Пашка, видимо, снова пролил компот — раздалось притворно-строгое: «Ну папа!»
Миша вздрогнул.
— Слышишь? — сказал он. — Вот там жизнь.
Отец помолчал. Впервые за много лет он не нашелся с готовым ответом. Потом вдруг признался:
— Я ведь тоже когда-то думал, что главное — чтобы жена была «правильная». Чтоб дом держала, мужа слушала… А твоя мать… — он запнулся. — Она ведь не от счастья в косынке ходила. Экономила. На вас, на нас. А я… я цветов не дарил, потому что считал глупостью.
Михаил поднял глаза:
— Ты ж говорил — она лучшая.
— Лучшая. Только я, дурак, редко ей это говорил.
Повисла тишина. Где-то в траве стрекотал кузнечик.
— Знаешь, — продолжил отец, — вчера она мне сказала: «Хоть бы раз просто так обнял, не по поводу». А я стою и не знаю как. Сорок лет прожили, а учусь только.
Эти слова неожиданно кольнули Мишу сильнее любой нотации.
— Думаешь, не поздно? — спросил он.
— Пока живы — не поздно.
В этот момент из дома выбежала племянница Маша:
— Дядя Миша! Пойдемте торт резать! Без вас нельзя, вы самый серьезный!
— Вот видишь, — хмыкнул отец, — кому-то твоя серьезность нужна.
Миша впервые за вечер улыбнулся. Неловко, но искренне.
Поднимаясь с лавки, он вдруг подумал, что, может, проблема не только в жене. Может, он сам так боялся ошибиться, что выбрал не человека, а набор качеств. Как будто жену можно собрать, как шкаф по инструкции.
А сердце, оказывается, инструкций не читает.
Он задержался у двери и достал телефон. Долго смотрел на экран, потом набрал сообщение жене:
«Давай уедем куда-нибудь на выходные. Без плана. Просто вместе.»
Ответа не было. Но внутри что-то впервые за долгое время шевельнулось — не тревога, а надежда.
Ответ от жены пришел глубокой ночью, когда Михаил уже лежал на старом диване в родительском доме и слушал, как за стеной отец негромко кашляет, а мать шепотом что-то ему говорит.
Телефон тихо завибрировал.
«Куда и зачем? У меня расписан месяц вперед. Обсудим дома.»
Всего одна строка. Ни вопроса, ни тепла, ни даже смайлика — как сказал бы Пашка. Просто факт.
Миша долго смотрел на экран. Внутри снова поднималось знакомое ощущение пустоты, будто ты стоишь зимой на остановке, а последний автобус ушел.
Утром он уехал первым. Даже чаю не стал пить — мать только сунула ему пирожки в пакет и перекрестила по привычке. В ее глазах он вдруг заметил тревогу.
— Ты заезжай, сынок. Не пропадай, — сказала она тихо.
В городе его встретила идеальная чистота квартиры. Ни пылинки, ни запаха еды — только легкий аромат нейтрального освежителя. Жена, Марина, сидела за ноутбуком.
— Ты приехал раньше, чем планировал, — заметила она, не поднимая глаз.
— Я скучал, — просто сказал он.
Она кивнула, будто он сообщил прогноз погоды.
— Я записала нас к репродуктологу на осень. Пока рано, но надо планировать.
Миша сел напротив.
— Марин… А если не по плану?
— В смысле?
— Ну вот просто жить. Спонтанно. Ребенка не по графику, поездку не по календарю.
Она наконец посмотрела на него — удивленно и немного настороженно:
— Спонтанность — это риск. Мы же взрослые люди.
— А счастье? — вырвалось у него.
Она растерялась. И в этот момент Миша понял: она правда не понимает вопроса. Не притворяется. Просто у них разные языки чувств.
Вечером он пошел пройтись и сам не заметил, как ноги привели его к старому парку, где когда-то они гуляли студентами. Там, у аттракционов, он вдруг услышал знакомый голос:
— Мишка? Вот уж кого не ожидала!
Перед ним стояла Иришка — та самая отличница. Только теперь не школьная «серая мышка», а живая, улыбающаяся женщина с растрепанными волосами и морщинками у глаз от смеха. Рядом крутилась девочка лет трех.
— Это Соня, — сказала Ира. — А ты как?
— Да вот… живу, — неловко ответил он.
Они разговорились. Просто. Легко. О ерунде: о погоде, о том, как дети выдают перлы, как сложно, но радостно быть родителем.
Соня вдруг протянула ему одуванчик:
— Дяде.
И он почему-то растрогался до кома в горле.
— Ты счастлив? — неожиданно спросила Ира.
Вопрос прозвучал без подвоха, по-человечески.
И Миша впервые честно задумался.
Ответ не пришел.
Домой он возвращался медленно. В груди было странное тепло и одновременно тревога — будто жизнь тихонько стучалась, спрашивая: «Ну что, проснешься?»
Марина уже спала. Ровно, спокойно, как человек, у которого все под контролем.
А Миша долго смотрел в потолок и вдруг отчетливо понял: порядок может дать стабильность, но не всегда дает радость. А без радости даже самый правильный дом становится пустым.
И впервые ему стало страшно не потерять брак — а потерять самого себя.
Решение зрело не как гром — а как рассвет. Медленно, почти незаметно, но неотвратимо.
Прошла неделя. Михаил наблюдал за своей жизнью будто со стороны: за тем, как Марина сверяется с таблицами расходов, как ставит галочки в списках дел, как хмурится, если кружка стоит не на своем месте. Она не была плохим человеком. Она была… другой. И, возможно, рядом с другим мужчиной была бы счастлива.
А он рядом с ней — постепенно гас.
Перелом случился в воскресенье. Они поехали в гипермаркет. Огромные тележки, люди, акции, запах выпечки. Обычная суета.
У отдела с детскими товарами Миша остановился. Маленькие носочки с медвежатами. Крошечные ботиночки.
— Милые, правда? — сказал он.
Марина мельком взглянула:
— Не рационально пока об этом думать.
В этот момент рядом мальчишка лет пяти вырвался от матери и врезался в Мишу. Тот машинально подхватил его, чтобы не упал.
— Ого! Дядя — как столб! — заявил мальчик серьезно.
Мать покраснела:
— Артем, извинись!
— Ничего, — засмеялся Миша.
Мальчик вдруг обнял его за шею и шепнул:
— А у тебя есть дети?
— Нет.
— Тогда заведи. Это весело.
И убежал.
Марина уже ушла дальше по ряду. А Миша стоял с этими носочками в руках и чувствовал, как внутри что-то окончательно становится на место.
Вечером он предложил поговорить.
Без скандала. Без упреков.
— Марин, мы разные. И дело не в плохом или хорошем. Мы просто по-разному чувствуем жизнь.
Она долго молчала. Потом вдруг тихо сказала:
— Я знаю.
Он удивился.
— Я всегда боялась хаоса. У меня в детстве его было слишком много. Поэтому я строю порядок. В нем мне спокойно.
— А мне в нем тесно.
Она кивнула. Без слез. По-взрослому.
— Наверное, мы честнее будем друг к другу, если признаем это сейчас.
Разошлись они тихо. Даже тепло. Иногда расставание — это не разрушение, а освобождение.
Прошел год.
В деревне снова пахло яблоками. Отец постарел, но стал мягче. Мать… впервые за всю жизнь носила легкие духи — подарок мужа. Он теперь иногда приносил ей цветы. Неловко, но старался.
— Учусь, — ворчал он.
Алексей по-прежнему шумел, ругался с женой, мирился, жил на полную. Его дети обожали дядю Мишу.
А Миша?
Он не женился сразу. Не бросался в поиски. Просто жил. Переехал ближе к природе, сменил работу на менее денежную, но любимую. Научился печь хлеб. Иногда путешествовал.
И однажды на ярмарке встретил Иришку. С Соней. Они разговорились, потом стали гулять вместе. Без планов. Без графиков.
Как-то Соня, уже повзрослевшая, сказала:
— Дядя Миша, а ты чего всегда улыбаешься?
Он задумался.
— Потому что мне тепло.
И в этот момент понял: правильная жена — не та, о которой говорят другие. А та, рядом с которой ты становишься живым.
Счастье оказалось не в списке качеств. А в ощущении дома внутри человека.
А дом, как выяснилось, можно строить сердцем.
И иногда — со второго раза.
