Этап 1. Тост, в котором прячется ловушка
Нина улыбнулась так, как улыбаются люди, которые держат в горле крик. Она смотрела на два бокала с красными лентами и чувствовала, как внутри всё холодеет: не от страха даже — от ясности. Потому что если Матвеич не ошибся, значит, Григорий не просто «деловой с хваткой». Значит, он способен на то, что не укладывается в слова «забота» и «помог».
Тамада хлопнул в ладоши:
— А теперь, дорогие мои! Главный тост! Пусть жених и невеста выпьют за счастье, за долгие годы…
Григорий подался к ней ближе, и его улыбка стала шире — показательная, праздничная.
— Ниночка, давай. Ты же не хочешь позорить отца? — прошептал он, сохраняя видимость нежности. Пальцы под столом снова сжали её колено — больно, властно.
Нина кивнула. Медленно подняла бокал — тот самый, украшенный лентой. Поднесла к губам… и в последний момент сделала вид, что кашлянула, будто в горло попала крошка.
— Ой… — она чуть наклонилась и поставила бокал обратно. — Сухо в горле. Я воды глотну.
И, не дожидаясь реакции, потянулась к графину с водой, который стоял ближе к тамаде. Налила себе в обычный стакан, сделала глоток — настоящий, чтобы не дрожал голос.
Григорий прищурился, но улыбку не убрал.
— Ты что, капризничаешь? — спросил он громко, чтобы услышали гости. — Наша невеста волнуется! Ну ничего, сейчас выпьешь — и отпустит.
Отец рядом светился — он был в том состоянии, когда любое действие зятя кажется правильным. Иван Николаевич уже приподнял свой бокал и смотрел на Нину так, будто она обязана сейчас сделать его счастливым.
Нина снова взяла «свой» бокал. Рука была твёрже, чем она ожидала.
— Конечно, — сказала она тихо. — Выпью. Чуть позже. Я… на секунду.
Она встала и улыбнулась тамаде.
— Мне бы салфетку, кажется, тушь потекла.
Это было настолько «женское» и «глупое», что никто не заподозрил в этом спасение.
Нина пошла вдоль стола, чувствуя на затылке взгляд Григория, как прикосновение ножа.
Этап 2. Подсобка, где шепчут правду
Она не пошла обратно в дамскую комнату. Она повернула туда, куда гости не ходят: к служебным дверям, за которыми пахло моющими средствами, картошкой и усталостью.
Матвеич стоял в коридоре, будто ждал. Он держал в руках тряпку, но пальцы были белые — так крепко он её сжимал.
— Дочка, — прошептал он, — ты только тихо. Он не один. У него там… люди.
— Что это было? — Нина сама не узнала свой голос: ровный, почти чужой. — Что он насыпал?
Матвеич опустил глаза, но шагнул ближе.
— Не знаю, как называется. Но видел такое… давно. Один хитрый тоже «дружил» с хозяином, а потом… — он оборвал фразу, словно боялся произнести вслух.
Нина смотрела на него, и вдруг поняла, что этот старик боится не за себя. Он боится, что если она вернётся за стол и выпьет — всё кончится.
— Ты можешь… достать это? — спросила Нина.
Матвеич кивнул и открыл дверь подсобки. Там, на полке, среди упаковок одноразовых стаканов, лежал маленький прозрачный пакетик с белым порошком, зажатый в угол — как спешно спрятанная улика.
— Я нашёл, где он выбросил, — сказал Матвеич. — Сразу понял, что надо спрятать.
Нина взяла пакетик двумя пальцами, как что-то грязное. Сердце стучало глухо.
— Спасибо… — прошептала она.
Матвеич вдруг поднял на неё глаза — и в этих глазах было то, чего она не видела у «заботливого» Григория: человеческое сожаление.
— Нина, ты меня не знаешь… но я Серёжу твоего помню. Хороший был парень. Не верил я, что у него тормоза «просто так отказали». Не верил.
У Нины перед глазами на секунду качнулась белая полоска дороги, перевёрнутый грузовик, чужие голоса: «несчастный случай…».
— Что? — она прошептала. — Ты… ты что-то видел?
Матвеич медленно кивнул.
— Я видел, как Григорий с тем механиком… за месяц до аварии… стояли тут на заднем дворе и спорили. Про машины, про «не дури», про «деньги будут». Тогда я не понял. А потом понял.
Нина вдохнула так резко, будто её ударили.
— Мне нужен телефон, — сказала она.
— У тебя есть, — напомнил Матвеич.
— Нет. Мне нужен… номер. Номер человека, который не даст мне сойти с ума. Юрист. Полиция. Кто-то.
Матвеич достал старый блокнот и, не раздумывая, написал два номера.
— Один — мой племянник. Он в отделе. Не святой, но… честный. Второй — женщина-юрист. Она тут свадьбы не любит, а мошенников — особенно.
Нина смотрела на цифры и понимала: дальше она либо снова станет «предметом интерьера», либо впервые за два года станет живой.
Этап 3. Возвращение в зал с улыбкой на лезвии
Нина вернулась за стол не как жертва. Она вернулась как актриса, которая вдруг поняла, что сценарий можно порвать.
Она улыбалась — ровно настолько, чтобы никто не заметил трещину. Она села рядом с Григорием, положила ладонь на его руку.
— Прости, — прошептала она. — Нервы.
Григорий сразу расслабился. Он любил, когда она извиняется. Это было его любимое блюдо.
— Вот и умница, — сказал он тихо. — Сейчас выпьешь — и всё будет как надо.
«Как надо» — это как?
Нина посмотрела на бокал с лентой. Свою «судьбу», в которую кто-то подсыпал порошок. Она медленно взяла его и чуть приподняла.
— За нас? — спросила она.
— За нас, — улыбнулся Григорий и поднял свой.
И тут Нина сделала то, что казалось невозможным: она рассмеялась. Легко.
— Подожди, — сказала она громче, обращаясь к гостям. — Я хочу, чтобы было красиво. Тамада говорил про традицию — перепутать бокалы, чтобы жизнь была «непредсказуемой» и счастливой!
Тамада, не понимая, что происходит, радостно подхватил:
— О! Отличная идея! Пусть молодые поменяются бокалами!
Григорий напрягся. На секунду — очень короткую — улыбка с его лица исчезла. Но зал уже ожил, гости зашумели: «Давай-давай!»
— Ну что ты, — Нина наклонилась к нему так, будто флиртует. — Ты боишься? Ты же такой смелый.
Григорий сжал зубы. Он не мог отказаться публично. Он привык выигрывать не силой — а картинкой.
— Конечно, — сказал он и протянул руку.
Нина поменяла бокалы.
Секунда.
Ещё секунда.
Она смотрела, как Григорий подносит к губам тот самый бокал с лентой.
И впервые за долгое время почувствовала не пустоту — а огонь.
Этап 4. Белый порошок и медленное прозрение
Григорий сделал глоток. Сначала — уверенно. Потом — ещё один, как бы демонстративно.
— Вот, — усмехнулся он. — Видишь? Счастье.
Нина тоже сделала вид, что пригубила свой — но губы были сухими. Она почти не коснулась.
Первые минуты ничего не произошло. Тамада продолжал кричать, гости хлопали, отец смеялся и обнимал «зятя». Нина даже подумала: а вдруг Матвеич ошибся?
Но потом Григорий вдруг замолчал на полуслове. Он моргнул слишком медленно. Провёл ладонью по лбу, будто сбрасывая пот.
— Жарко… — пробормотал он.
— Тебе плохо? — спросила Нина громко, и в её голосе было столько «заботы», что гости сразу оживились.
— Да что ты, — он попытался улыбнуться. — Просто… душно.
Он попытался встать — и чуть качнулся.
Нина быстро поднялась, подхватила его под локоть.
— Давайте я провожу жениха… на воздух, — сказала она. — Он устал.
Григорий хотел возразить, но язык словно стал тяжелее. Он смотрел на неё мутно, недоверчиво.
— Что ты… — прошептал он. — Что ты сделала?
Нина наклонилась ближе и улыбнулась ему в ухо — мягко, почти ласково.
— Ничего, Гриша. Я просто… не выпила.
И повела его не на воздух, а в служебный коридор — туда, где камеры были, а гости не мешали.
Этап 5. Комната персонала и запись, которая меняет всё
В маленькой комнате для персонала пахло дешёвым кофе и клеёнкой. Матвеич стоял у стены, как страж.
Нина посадила Григория на стул. Он пытался встать, но снова качнулся. В глазах у него мелькнула паника — настоящая, не театральная.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — прохрипел он. — Ты… ты разрушишь всё!
Нина включила диктофон на телефоне. Спокойно. Чётко.
— Гриша, — сказала она тихо. — Что ты насыпал в мой бокал?
Он сглотнул. Молчание было длинным. Потом он рассмеялся — глухо, зло.
— Ты думаешь, кто ты такая? — прошептал он. — Думаешь, Серёжа тебя научил? Серёжа… — он запнулся, будто слово резануло.
Нина наклонилась вперёд.
— Серёжа погиб случайно, да? — её голос был почти шёпотом. — Тормоза отказали?
Григорий посмотрел на неё с темной ненавистью.
— Ты всегда была… — он попытался сплюнуть слово «дурой», но дыхание подвело. — Ты всегда была… удобной. Тихой. Такой… которую можно поставить куда надо.
— И отец мой тоже удобный? — спросила Нина. — Ты поэтому рядом? Доля. Должность. Деньги.
Григорий дернулся, но Матвеич шагнул ближе.
— Сиди, — сказал старик неожиданно твердо. — Ты уже достаточно людей поломал.
Григорий поднял взгляд на Матвеича — и впервые испугался по-настоящему. Потому что понял: старик видел больше, чем должен был.
Нина продолжала, не повышая голоса:
— Ты хотел меня отключить. Чтобы что? Увезти? Заставить подписать? Или… как Серёжу?
В этот момент дверь открылась, и в комнату вошёл мужчина в форме — племянник Матвеича. За ним — ещё двое.
— Добрый вечер, — сказал он спокойно. — Поступил звонок о возможном отравлении и… о попытке преступления.
Григорий попытался подняться, но ноги не послушались.
— Это… это недоразумение, — прохрипел он.
Нина подняла пакетик с белым порошком.
— Вот недоразумение, — сказала она. — И вот запись.
Она чувствовала, как внутри трясётся всё тело — но голос был ровный.
И это было главное.
Этап 6. Праздник, который закончился не тостом
В зал они вернулись уже не «молодыми», а людьми, которые вытащили из-под скатерти нож.
Гости притихли, увидев полицейских. Тамада замолчал на полуслове. Отец сначала улыбался — не понимая. Потом увидел Григория, который держался за стул, и побледнел.
— Что происходит? — Иван Николаевич поднялся, качаясь. — Нина? Это что за цирк?
Нина подошла к отцу и впервые за два года посмотрела ему прямо в глаза, не прячась.
— Папа, — сказала она тихо. — Он хотел меня усыпить. Он подсыпал что-то в мой бокал.
В зале вспыхнул шум. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся нервно: «Да ладно!»
Отец повернулся к Григорию:
— Гриша… — голос дрогнул. — Это… правда?
Григорий попытался собрать лицо в улыбку.
— Иван Николаевич, вы же знаете… это она… она нервная, у неё травма…
— Травма у неё после Серёжи! — вдруг выкрикнул Матвеич, и зал замер. — А Серёжа не сам в кювет улетел. Не сам!
Отец будто получил удар. Его губы зашевелились без звука.
Нина взяла отца за руку — крепко, как держат человека на краю.
— Папа, я не знаю, что правда про Серёжу. Но я знаю одно: сегодня я не выпила — потому что один человек меня предупредил. И если бы я выпила… — она не договорила. Ей не надо было.
Отец сел обратно, будто его выключили.
Полицейский подошёл к Григорию.
— Пройдёмте.
Григорий посмотрел на Нину так, будто хотел прожечь её взглядом. Но в этом взгляде уже не было власти. Там была злость проигравшего.
А Нина вдруг ощутила странное чувство: не радость, не месть. Свободу.
Этап 7. Ночь, когда пустота впервые дала место жизни
В ту ночь Нина снова стояла у зеркала в дамской комнате — но уже не пряталась. Она снимала с себя тяжёлое платье, как кожу, которая больше не принадлежит ей.
Ольга-юрист приехала быстро. Спокойная, сухая, без сантиментов.
— Свадьба не состоялась, — сказала она. — Значит, никто вам ничего «как жене» не предъявит. Но дальше будет много грязи. Готовы?
Нина кивнула.
— Я уже была в грязи, — сказала она. — Просто раньше думала, что это нормально.
Матвеич сидел на табуретке в коридоре. Нина подошла к нему, тихо присела рядом.
— Спасибо, — сказала она. — Вы… спасли меня.
Старик махнул рукой, будто отмахиваясь от благодарности.
— Я просто сделал то, что должен был, — буркнул он. — Серёжа… он мне однажды зарплату занёс, когда я болел. Не все «молодые» помнят стариков.
Нина сглотнула, и в горле неожиданно подступили слёзы — но не те, пустые. Живые.
— Я думала, что после Серёжи внутри ничего не осталось, — прошептала она. — А оказалось… осталось. Просто я закрыла.
Матвеич посмотрел на неё.
— Не закрывай больше, дочка. От закрытых сердец мошенники кормятся.
Нина улыбнулась сквозь слёзы.
— Не закрою.
Этап 8. Утро после: когда всё начинается заново
Утром Нина пришла к отцу. Он сидел на кухне, трезвый, серый, будто постарел на десять лет.
— Нина… — сказал он хрипло. — Я… я же думал, он нас спасёт. Я думал, ты… оживёшь рядом с ним.
Нина налила отцу чай и поставила перед ним чашку.
— Папа, — тихо сказала она. — Я оживу не рядом с кем-то. Я оживу рядом с собой.
Отец опустил голову.
— Прости.
И это было первое настоящее слово за много лет — без гордости, без приказа.
Нина села напротив.
— Мы выясним, что было с Серёжей, — сказала она. — И мы больше никому не отдадим нашу жизнь «за перспективы». Договорились?
Отец кивнул, и в его глазах впервые появилась не уверенность «хозяина», а человеческая боль.
— Договорились, — прошептал он.
Нина вышла на балкон и вдохнула холодный воздух. Город шумел как обычно. Но внутри у неё было ощущение, что где-то в ней самой открылась дверь — та, которую она держала закрытой два года.
Эпилог. «Невеста вышла в уборную на пару минут, и работник зала прошептал: «Не пей из своего бокала»
Через месяц Нина снова приехала в тот банкетный зал — не в платье, не с тамадой, не с лентами на бокалах. Она приехала в обычной куртке и с папкой документов.
Матвеич протирал столы, как всегда. Увидев её, он смутился и хотел уйти — будто не привык быть героем.
Нина подошла и положила на край стола конверт.
— Это вам, — сказала она.
— Не надо, — буркнул он. — Я не ради денег.
— Я знаю, — Нина улыбнулась. — Там не только деньги. Там ещё записка. Прочитайте.
Матвеич долго мял конверт, потом всё же сунул в карман.
Нина посмотрела на пустой зал, где когда-то смеялись гости, и вдруг поняла: если бы не один шёпот — её могли бы сломать окончательно. А так — она осталась собой.
Она вышла на улицу. Машины проезжали мимо, люди спешили, не зная, что у кого-то в жизни только что началась новая глава.
Нина остановилась, подняла лицо к зимнему небу и тихо сказала — не кому-то, а миру:
— Я больше не буду пить из чужих бокалов. Ни буквально, ни в жизни.
И пошла вперёд — уже не пустая. Живая.
