Я была против этого брака с самого начала.
Не потому, что ненавидела Олю — нет. Она была вежливой, спокойной, даже чересчур правильной. Но у неё была дочь. Чужая. Не от моего сына. И сколько бы Артём ни говорил, что «это не имеет значения», для меня имело. Очень.
— Мама, Настя — часть моей жизни, — повторял он, как заученную фразу.
— А я где в этой жизни? — спрашивала я.
Он вздыхал и переводил разговор.
Свадьбу сыграли тихо. Я пришла — потому что мать. Улыбалась — потому что так надо. Но внутри всё сжималось от тревоги, будто я чувствовала: это ещё аукнется.
Через месяц Оля настояла на семейном обеде.
— Давайте соберёмся, как семья, — сказала она слишком радостно.
Настя сидела напротив меня. Худенькая, с косичками и огромными серыми глазами. Она всё время украдкой смотрела на меня, словно решалась на что-то важное.
— Бабушка, а можно мне компот? — вдруг сказала она.
В комнате стало тихо. Даже часы будто замерли.
Я почувствовала, как внутри поднялась волна раздражения. Это слово — бабушка — резануло слух. Я не была готова. Я не хотела.
— Я тебе не бабушка, — сказала я резко.
И, не останавливаясь:
— Ты не дочь моего сына.
Настя побледнела. Губы задрожали. Она молча встала из-за стола и ушла в комнату.
Оля опустила глаза. Артём вскочил.
— Мама, ты что сказала?!
— Я сказала правду, — ответила я, хотя голос уже дрогнул.
Обед закончился в тишине. Я ушла первой, хлопнув дверью громче, чем собиралась.
Ночью я плохо спала. Перед глазами стояло лицо девочки. Но я упрямо убеждала себя: я не обязана.
А утром раздался звонок.
— Вы мать Артёма Сергеевича? — спросил чужой мужской голос.
— Да…
— Это из детской больницы. Ваша внучка… — он запнулся. — Девочка Настя. Её привезли ночью.
— Что с ней?! — сердце ухнуло вниз.
— Сильный стресс. Высокая температура. Ребёнок не разговаривает.
Я выронила телефон.
Слова, сказанные за столом, вдруг стали камнями, падающими мне прямо в грудь.
И тогда я впервые подумала:
а вдруг я совершила ошибку, которую уже нельзя исправить?..
Я не помню, как добралась до больницы. Помню только, как дрожали руки и как всё внутри кричало: только бы успеть.
В коридоре пахло лекарствами и страхом. Тем самым страхом, который приходит, когда понимаешь — слова могут ранить сильнее ножа.
Артём сидел у стены, сгорбленный, постаревший за одну ночь. Оля — рядом, бледная, с красными глазами. Она подняла взгляд и сразу отвернулась.
— Где она? — прошептала я.
Артём медленно встал.
— В палате. Врачи сказали — нервный срыв. Она не плакала… она просто замолчала.
Эти слова ударили сильнее пощёчины.
— Я… я не хотела… — начала я.
— Мама, — перебил он, — ты сказала именно то, что она больше всего боялась услышать.
Мы зашли в палату. Настя лежала, повернувшись к стене. Маленькая, хрупкая, будто сжавшаяся от мира. На тумбочке стоял нетронутый компот.
— Настенька… — позвала я, едва слышно.
Она не повернулась.
— Она думает, что теперь мы её отдадим, — тихо сказала Оля. — Она уже пережила это один раз.
Я вздрогнула.
— Что значит — один раз?
Оля села, сжав руки.
— Её отец ушёл, когда она была совсем маленькой. Потом был мужчина… Он говорил, что примет её. А потом сказал, что «чужой ребёнок — обуза». И ушёл. После этого Настя долго не говорила.
Я закрыла глаза. Внутри что-то треснуло.
— Я не знала…
— Ты не спросила, — ответила Оля без злости. Только с усталостью.
Я подошла ближе. Осторожно, будто по льду.
— Настя, — сказала я. — Прости меня. Я была неправа.
Молчание.
Я села рядом, не касаясь.
— Я испугалась. Иногда взрослые боятся больше детей. Но это не оправдание.
Настя медленно повернула голову. Глаза были пустыми, слишком взрослыми.
— Ты правда не моя бабушка, — прошептала она.
Слёзы обожгли глаза.
— Я сказала глупость. Самую большую в своей жизни. Если ты позволишь… я хочу всё исправить.
Она долго смотрела на меня. Потом едва заметно пожала плечами.
— Можно… но не сразу.
Это было не прощение. Но это была надежда.
В коридоре врач сказал:
— Ребёнок чувствительный. Любое отторжение для неё — катастрофа.
Я шла домой и понимала:
настоящие испытания только начинаются.
И вопрос теперь был не в том, приму ли я эту девочку,
а в том — успею ли я стать для неё тем, кем уже назвал меня её дрожащий голос.
После больницы в доме Артёма стало тихо. Не той уютной тишиной, а напряжённой, настороженной. Настя вернулась домой, но словно спряталась внутри себя. Она больше не обращалась ко мне, даже взглядом. Проходила мимо — вежливо, аккуратно, как мимо чужого человека, которого нельзя обидеть, но и доверять нельзя.
И это было заслуженно.
Я начала приходить чаще. Не с поучениями — с делами. Принесла её любимые яблоки, которые случайно запомнила в больнице. Оставляла на столе и уходила. Потом — тетрадь для рисования. Потом — старую куклу, которую когда-то берегла для будущей внучки, даже не осознавая, что она у меня уже есть.
— Мама, не дави, — однажды тихо сказал Артём.
— Я знаю, — ответила я. — Я просто рядом.
Оля наблюдала молча. Без упрёков. Это было сложнее всего.
Однажды Настя сама подошла ко мне.
— Ты умеешь печь блины?
Глупый вопрос. Но в нём было больше смысла, чем во всех наших разговорах.
— Умею, — улыбнулась я. — Хочешь попробовать вместе?
Она кивнула.
Мы стояли на кухне. Она вымазалась в муке, рассмеялась впервые за долгое время. Блин получился кривой, подгоревший, но она гордо положила его мне на тарелку.
— Это тебе, — сказала она. — Если хочешь.
И тогда я поняла:
дети не требуют идеальных слов.
Им нужна безопасность.
Через месяц она снова назвала меня бабушкой. Тихо. Неуверенно. Проверяя.
Я замерла. Сердце колотилось так, будто решалась судьба.
— Да, солнышко? — ответила я.
Она улыбнулась. По-настоящему.
Позже Артём сказал:
— Знаешь, мама… я боялся, что потеряю тебя.
— А я чуть не потеряла вас всех, — ответила я честно.
Мы часто думаем, что правда — это то, что нужно говорить всегда. Но есть правда без любви. Она калечит. И есть любовь, которая требует смирения.
Настя не была дочерью моего сына по крови.
Но стала моей внучкой по выбору.
А это, как я теперь знаю, — самое сильное родство из всех возможных.
