Иван не мог избавиться от дрожи в руках, когда он вместе с Андреем медленно приоткрыл тяжелую металлическую створку ворот. Ржавчина тихо зашипела, словно предостерегая, но любопытство было сильнее страха. Тёплый воздух ударил в лицо густым ароматом варёного мяса, приправленного чем-то сладковатым, тревожным, как запах детской палаты больницы. Внутри царил сумрак, лишь слабые огни керосиновых ламп разгоняли тени.
— Слышишь? — прошептал Андрей.
В глубине здания звучал смех. Женский. Мягкий, старушечий… и ещё несколько голосов.
Иван шагнул внутрь первым. Его сердце колотилось, будто собиралось вырваться из груди. Каждый день Света Ивановна покупает 60 килограммов говядины… каждый день входит сюда… куда исчезает мясо? Кому она его носит? Эти вопросы гудели в голове, как заводские трубы.
Они двинулись по узкому коридору, пустому и пыльному, словно он не видел жизни десятилетиями. Но вот — поворот, затем ещё один, и внезапно пространство открылось: огромный цех, когда-то производивший детали станков, теперь был превращён в… кухню? Или во что-то страннее.
В центре стоял огромный котёл — старинный, с толстым железом, слегка искривлённый от времени. В нём бурлила жидкость, на поверхности которой плавали куски мяса. Рядом — длинные столы, заставленные кастрюлями, мисками, измельчёнными овощами, россыпью каких-то трав. На стенах висели старые плакаты времён СССР: «Всё для фронта, всё для победы!», «Чистота — залог здоровья!». Их выцветшие лозунги лишь усиливали тревогу.
А вокруг котла сидели… старики. Человек десять, может двенадцать. Худые, согбенные, но с сияющими глазами. Они смеялись, перебрасывались шутками, будто собрались на новогодний праздник. Среди них — сияющая Света Ивановна, словно хозяйка большого семейного стола.
Когда она увидела Андрея и Ивана, её улыбка чуть дрогнула, но не исчезла.
— Нашли, значит, — сказала она тихо.
— Что… что здесь происходит? — хрипло выдавил Иван.
Старики переглянулись. Некоторые поднялись, кто-то отложил ложку, кто-то поправил шерстяной платок. Казалось, они вовсе не удивлены.
Света Ивановна подошла ближе. На её лице было совершенно другое выражение — не то робкое, что было в лавке, а спокойное, уверенное, почти гордое.
— Мы не преступники, мальчики. Не бойтесь, — начала она, глядя им прямо в глаза, впервые за всё знакомство. — Мы… спасаем друг друга.
Андрей нахмурился.
— Как это «спасаете»? Еда? 60 килограммов каждый день? Что вы делаете?
И тогда голос вмешался из глубины комнаты. Сухой, старческий, но твёрдый:
— Вы не понимаете, каково это — быть никому не нужным.
Из тени поднялся мужчина в поношенном пиджаке.
— Мы здесь потому, что там, — он махнул рукой куда-то во внешний мир, — о нас забыли. Никто не помнит, что мы живы. Ни дети, ни государство.
Света Ивановна кивнула.
— Поэтому мы создали свой круг. Нашу семью. Мы готовим вместе. Мы едим вместе. Мы… живём вместе.
Иван покачал головой.
— Но почему так скрытно? Почему тайком? Зачем ежедневные 60 килограммов?
Старушка глубоко вздохнула.
— Потому что если вы узнаете всю правду… вы тоже оцепенеете.
Она повернулась к котлу.
— Мы кормим не только себя.
Ивана пробрала дрожь.
Андрей крепче сжал фонарь.
В воздухе повисло что-то тяжёлое, тревожное.
Света Ивановна посмотрела на них с печальной нежностью.
— Хотите — я покажу. Но после этого ваша жизнь уже не будет прежней.
Света Ивановна взяла керосиновую лампу, и её тёплый свет дрогнул, выхватывая из темноты стены цеха. Ивану показалось, что воздух стал плотнее, тяжелее — будто сам завод затаил дыхание. Старушка жестом пригласила их следовать за ней. Старики за их спинами притихли, как ученики перед важным уроком.
— Сюда, мальчики… только не спешите, — голос её был мягок, но в нём звучало что-то, что заставило у Андрея мурашки пробежать по коже.
Они миновали котёл, в котором продолжало тихо булькать мясо. Ивану казалось, что запах стал острее, будто бы что-то ждало своего часу. Он чувствовал, как тревога растёт, но ноги сами шли за Светой Ивановной.
Старая лестница, ведущая вниз, скрипнула, первая ступень прогнулась, и Андрей инстинктивно вытянул руку, чтобы подстраховать старушку. Но она уверенно спустилась, словно ходила по этим лестницам всю жизнь.
На дне лестничного пролёта простирался длинный коридор. Холодный, бетонный, с ржавыми трубами под потолком. По нему пробегал лёгкий ток воздуха — едва уловимый, но резкий, как дыхание зверя.
— Эта часть завода закрыта ещё с восьмидесятых, — пояснила Света Ивановна. — А мы нашли здесь тех… кого забыли раньше всех.
Андрей напрягся.
— Кого вы имеете в виду?
Ответом был тихий звук. Скрежет. Потом слабый стук. Будто кто-то когтями проводил по металлу.
Иван почувствовал, как холодок пробежал по спине.
Света Ивановна остановилась у массивной двери, которую некогда окрашивали в жёлтый цвет, но теперь она была почти полностью ржавая. На ней виднелись следы многочисленных замков — теперь сломанных, снятых или просто отсутствующих.
Старушка постучала в дверь два раза.
Звук в коридоре повторился. И потом раздалось тихое… хныканье.
Иван отступил на шаг.
— Там кто? — голос его сорвался.
Света Ивановна медленно открыла дверь.
За ней была комната. Небольшая, низкая, освещённая всего одной тусклой лампочкой. Запах сырости смешивался с запахом лекарств и старых одеял. И там, в дальнем углу, Иван увидел силуэты. Несколько человек… нет… не просто людей. Их фигуры были крошечными. Дети. Нет, не дети — взрослые, но маленькие, истощённые, с бледной кожей, словно они годами не видели света.
Их глаза — большие, тёмные — сверкнули в сторону гостей.
Андрей замер.
— Что… это за люди?..
Света Ивановна подошла к ним, присела на корточки, погладила одну из фигур по плечу. Человек вздрогнул, но не отстранился.
— Это наши забытые, — сказала она тихо. — Люди, которых много лет назад закрыли здесь работники самого же завода. Инвалиды, люди с особыми потребностями, те, кто не вписывался в советские нормы производительности. Их списали. Официально — на лечение. А по правде… оставили здесь.
Андрей почувствовал, как мир под ним качнулся.
— Но… как они выжили?
— Мы нашли их шесть лет назад. Случайно. Я собирала металлолом, провалилась через старый настил. Они тогда едва шевелились. Мы с несколькими бабушками и дедушками начали приносить им еду. Мясо — самое питательное. Мы варим бульоны, кормили их по ложечке. Мы не могли бросить их снова. Если бы полиция узнала раньше — они бы просто отправили их в интернаты. А там… там эти люди бы не выжили.
Иван закрыл лицо руками. Он видел перед собой не преступников, не секту, не сатанинские обряды… а людей, которые пытались исправить чужую жестокость.
Но вдруг из глубины комнаты раздался резкий стон.
Фигура у стены начала судорожно дёргаться.
Света Ивановна вскрикнула.
— Похоже, время пришло… Быстрее! Он снова в приступе!
Андрей бросился вперёд.
Иван — за ним.
И в этот момент они оба поняли: правда была ещё страшнее, чем они думали.
Иван подбежал к лежащему мужчине — тому самому, что сидел в дальнем углу, укрытый двумя потрёпанными одеялами. Он тяжело дышал, его тело выгибалось, словно в судороге, а глаза катались под веками. Андрей сразу понял: это не просто приступ — это крик организма, доведённого до предела.
— Он так уже три дня, — прошептала Света Ивановна, едва сдерживая слёзы. — У них у всех редкие нарушения обмена веществ. Им нужно много белка. Больше, чем обычным людям. Если хотя бы день пропустить — начинается это…
Андрей, хоть и был полицейским, впервые чувствовал себя маленьким мальчиком, который стоит перед сложной задачей, не понимая, что делать дальше.
— Нужно вызвать скорую, — сказал он твёрдо, но голос дрогнул. — Сейчас же.
— Нет! — выкрикнула старушка неожиданно резким голосом. — Они заберут его. А его нельзя перевозить! Они не поймут, что с ним. Им проще будет записать всё как «сложный случай» и отправить в закрытое учреждение. Он умрёт там. Все они умрут.
Её руки дрожали, и Иван впервые понял: не дрожат от старости. От страха.
Другие «забытые» подошли ближе, окружив больного. Они были худыми, но в движениях ощущалась странная, почти звериная осторожность. Казалось, они чувствуют боль друг друга.
Иван присел рядом и тихо спросил:
— Чем я могу помочь?
Света Ивановна взглянула на него так, будто видела в первый раз.
— Ты уже помог, — прошептала она. — Ты увидел нас. Это самое страшное, самое тяжёлое. Мы шесть лет жили так, чтобы никто больше не повторил ошибку прошлого. Мы — старики, у которых нет сил требовать, просить, кричать. Мы просто делали, что могли. А теперь… теперь всё рухнет.
Андрей медленно поднялся.
— Нет. Не рухнет.
Его глаза блеснули — впервые за весь вечер.
Он повернулся к Свете Ивановне.
— Мы не будем молчать. Но и сдавать вас никому не дам. Мы вызовем врача, но того, кому можно доверять. У меня есть один знакомый, он работал в Центре редких заболеваний. Он не сдаст людей. Он… человек.
Старушка закрыла лицо руками и тихо заплакала.
— Ты не понимаешь… Если сюда приедут… если увидят, что мы делали… что мы скрывали… Нас всех посадят.
— Вас? — Андрей усмехнулся. — За что? За то, что государство бросило этих людей? За то, что завод закрыл глаза на их существование? За то, что вы — старики — спасли им жизнь?
Он шагнул вперёд.
— Если кто-то должен бояться правды — так это не вы.
В этот момент больной резко всхлипнул, но дыхание выровнялось. Приступ начал отступать. Остальные облегчённо вздохнули, словно единое существо.
Света Ивановна накрыла мужчину одеялом, затем поднялась.
— Хорошо. Доверься тебе… — она покачала головой. — Хотя не знаю, правильно ли это.
Иван положил руку ей на плечо:
— Правильно. Потому что теперь вы — не одни.
Через два часа в завод приехал врач — сухощавый мужчина в очках, который молча осмотрел всех «забытых». На его лице не было ни страха, ни шока — лишь глубокая усталость.
— Их состояние тяжёлое, но спасаемое, — сказал он, оглянувшись на Андрея. — Нужны регулярные анализы, питание, медикаменты. Я помогу. Но молчать больше нельзя.
Света Ивановна тихо кивнула.
Впервые за годы в её глазах появилась надежда.
Но когда врач вышел, она прошептала:
— Мы знали, что однажды кто-то найдёт нас. Но не думали, что найдёт добро.
Иван сжал её руку.
В ту ночь заброшенный завод перестал быть тайной. Он стал местом, где правда наконец проросла сквозь тьму.
