Дом Вали дышал тишиной. Не той, что давит, а той, что умеет слушать. Пахло сушёной мятой, дымком и чем-то терпким — будто сама земля варила здесь свои отвары. Лера сидела, сжимая кружку так, что побелели костяшки. Чай был горячий, горький, но она не чувствовала вкуса — только пустоту.
— Зачем пришла? — повторила Валя мягко, словно не спрашивала, а приглашала сказать правду.
Лера подняла глаза. Слёзы не текли — они будто кончились по дороге.
— Я… — голос предал её, надломился. — Я не хочу жить так. Не хочу, чтобы надо мной смеялись. Не хочу этого ребёнка… от предателя.
Валя кивнула, не осуждая. Подлила чаю.
— Говорят, когда сердце кричит, разум глохнет. Ты сейчас вся — крик.
— Он обещал, — Лера вдруг всхлипнула, и слёзы хлынули, как прорвало плотину. — Клялся. Про свадьбу, про семью… А сам… сам уехал! Как будто меня нет!
— Мужики — как ветер, — вздохнула Валя. — Сегодня тёплый, завтра — буря. Но дитя — не ветер. Оно остаётся.
Лера резко встала.
— Остаётся, чтобы я всю жизнь пальцем тыкали? Чтобы мать плакала? Чтобы отец смотрел, как на позор? Я не выдержу!
Валя долго смотрела на неё. Потом поднялась, прошла к полке, сняла холщовый мешочек.
— Я могу помочь. Травы сильные. Но знай: назад дороги не будет. Ни для тела, ни для души.
Лера побледнела. Внутри что-то сжалось, дрогнуло — не болью, а страхом. Она вдруг вспомнила, как Николай смеялся, прижимая ладонь к её животу. Как говорил: «Если дочка — назовём Аней». Это воспоминание ударило сильнее пощёчины.
— А если… если он вернётся? — прошептала она, сама не понимая, зачем спрашивает.
— Мужик может вернуться, — ответила Валя. — А убитое — нет.
Снаружи хлопнула дверь. Лера вздрогнула.
— Кто это?..
— Не бойся. Соседка за солью, — махнула рукой Валя и вдруг усмехнулась. — Видишь? Мир не рушится, даже когда тебе кажется, что конец.
Лера опустилась обратно на лавку. В животе кольнуло — слабо, едва заметно, но достаточно, чтобы дыхание сбилось. Она приложила ладонь, как делала раньше, тайком, когда никто не видел.
— Валя… — голос стал тише. — А если я смогу одна? Если люди поговорят — и перестанут?
— Поговорят, — кивнула старуха. — И не перестанут. Но жить-то тебе, не им.
За окном залаяла собака, где-то далеко прокричал петух, хотя до рассвета было ещё далеко. Время будто споткнулось, зависло между «до» и «после».
— Я дам тебе ночь, — сказала Валя, убирая мешочек обратно. — Переночуешь тут. Утром скажешь решение. С рассветом и судьбы яснее.
Лера легла на узкую кровать под лоскутным одеялом. Сон не шёл. В темноте она шептала — то ли себе, то ли тому, кто внутри:
— Прости… Я не знаю, как правильно…
И впервые за весь день ей стало по-настоящему страшно. Не от людей. Не от позора. А от того, что выбор придётся сделать самой.
Живот снова слабо кольнул. Не больно — настойчиво. Будто кто-то маленький стучался изнутри: я здесь.
— Перестань… — прошептала Лера, зажмурившись. — Не сейчас…
Но память не слушалась. Она вспомнила, как впервые почувствовала шевеление — тогда ещё неуверенное, похожее на пузырёк воздуха. Она смеялась и плакала одновременно. А Николай… Николай тогда просто молчал, а потом сказал: «Значит, живой. Значит, наш».
Наш… Слово резануло.
Лера встала, накинула платок и вышла на крыльцо. Небо было низким, усыпанным звёздами, такими яркими, будто им не было дела до человеческих бед. Где-то ухнула сова. Вдалеке горел одинокий огонёк — чей-то дом, чья-то жизнь, не разрушенная сегодня.
— Господи, — вырвалось у неё. — Если ты есть… подскажи. Я больше не могу думать.
— Бог редко подсказывает словами, — раздался за спиной голос Вали. — Чаще — ощущениями.
Старуха стояла в дверях, закутанная в тёмную шаль.
— Не спится?
— А вам? — тихо спросила Лера.
— Я плохо сплю, когда ко мне приходят с таким выбором, — честно ответила Валя. — Каждая такая ночь потом снится годами.
Они сели на ступени. Долго молчали. Потом Валя вдруг сказала:
— Знаешь, лет тридцать назад ко мне пришла одна, как ты. Тоже брошенная. Тоже беременная. Сделали мы то, чего она просила.
— И что с ней стало? — Лера напряглась.
— Уехала в город. Вышла замуж. Детей больше не было. А через годы вернулась… — Валя тяжело выдохнула. — Седая, богатая, пустая. Плакала здесь, на этом самом месте. Говорила: «Всё есть, а простить себя не могу».
Лера обхватила себя руками.
— Вы хотите меня напугать?
— Нет, — покачала головой Валя. — Я хочу, чтобы ты знала цену. Любого решения.
Вдруг с дороги донёсся звук мотора. Фары полоснули темноту. Лера вскочила.
— Это он?!
Машина проехала мимо и скрылась за поворотом. Тишина вернулась, но сердце билось так, будто сейчас вырвется.
— Видишь, — тихо сказала Валя. — Ты всё ещё его ждёшь. Даже злясь, даже ненавидя.
— Я не знаю, чего хочу! — сорвалась Лера. — Я хочу, чтобы всё было как раньше! Чтобы он не уезжал! Чтобы люди не смотрели! Чтобы… — она осеклась, задыхаясь.
— Так не бывает, — твёрдо сказала Валя. — «Как раньше» не возвращается. Бывает только «как дальше».
Они вернулись в дом. Валя достала из сундука старую икону, поставила на стол.
— Не молись, если не умеешь, — сказала она. — Просто посиди. Почувствуй.
Лера сидела долго. Слёзы снова пришли — тихие, без рыданий. Она вдруг ясно поняла: что бы она ни выбрала, боль останется. Вопрос был только — какая.
Под утро она уснула. И увидела сон. Маленькая девочка шла по полю, держала её за руку и смеялась. Лицо было размытым, но смех — чистым, живым.
— Мам, не бойся, — сказала девочка.
Лера проснулась в холодном поту, но с колотящимся сердцем — не от ужаса, а от странной, непривычной ясности.
Скоро должен был взойти рассвет.
И вместе с ним — её решение.
Рассвет пришёл тихо, как вор, который не крадёт — возвращает. Свет осторожно тронул стены избы Вали, заскользил по столу, по иконе, по лицу Леры. Она проснулась без рывка, без крика. Просто открыла глаза и сразу поняла: ночь закончилась. А вместе с ней — метания.
Валя уже не спала. Она резала хлеб, движения были точными, спокойными.
— Ну что, девонька? — спросила она, не оборачиваясь. — Утро мудренее вечера?
Лера села, положила ладонь на живот. Внутри было тихо. И в этой тишине — уверенность.
— Я не буду, — сказала она просто. — Не смогу.
Валя кивнула, будто и не ждала другого.
— Значит, жить будешь. Трудно, но по-настоящему.
Они пили чай. Обычный, не горький. За окном уже слышались голоса — деревня просыпалась, и жизнь, как ни в чём не бывало, шла дальше. Лере стало почти смешно: мир не рухнул. Никто не умер от её позора.
— А что люди? — вдруг спросила она.
— Люди? — Валя фыркнула. — Сегодня обсудят тебя, завтра — корову Петровых, послезавтра — новые сапоги председателя. Не переоценивай их память.
Лера усмехнулась сквозь слёзы. Это был первый светлый смешок за много дней.
Она вышла на дорогу — идти домой. И вдруг остановилась. У поворота стоял Николай. Помятый, небритый, с сумкой в руках. Совсем не герой, не предатель из страшных слов. Просто человек. Потерянный.
— Лера… — выдохнул он. — Я искал тебя.
Внутри всё сжалось, но не взорвалось.
— Зачем? — спокойно спросила она.
— Я дурак, — сказал он глухо. — Марина… это было ничего. Пустота. Я уехал — и сразу понял. Я хочу домой. К тебе. К ребёнку.
Он шагнул ближе. Лера не отступила.
— А если бы не поняла? Если бы я сделала глупость?
Николай побледнел.
— Ты… была у Вали?
— Была, — кивнула она. — И знаешь, что я поняла? Я справлюсь. С ребёнком. Даже без тебя.
Он опустил голову.
— Я не прошу сразу. Я прошу шанс. Работать, доказывать. Хоть всю жизнь.
Из дома вышла Валя, посмотрела на них, хмыкнула:
— Стоите, как в плохом кино. Только попкорна не хватает.
Лера вдруг рассмеялась — громко, неожиданно. Смех снял напряжение, как ветер — туман.
— Я не знаю, Коля, — сказала она честно. — Может, прощу. Может, нет. Но ребёнка я сохраню. Это — точно.
— Я приму любое твоё решение, — быстро сказал он. — Только дай быть рядом.
Она посмотрела на него долго. Потом — на дорогу, на небо, на солнце, которое уже поднялось.
— Идём, — сказала она. — Домой. А там видно будет.
Прошли месяцы. Было тяжело. Были ссоры, были слёзы, были моменты, когда Лера хотела выгнать его к чёрту. Но Николай остался. Работал, молчал, терпел.
Когда родилась девочка, Лера плакала от счастья и боли одновременно.
— Аня, — прошептала она.
Николай стоял рядом, растерянный, счастливый.
— Спасибо, — сказал он. Не Лере — жизни.
А Валя, получив весть, только перекрестилась и сказала:
— Ну вот. Ещё одна судьба не оборвалась.
Иногда выбор не делает нас счастливыми сразу.
Он просто оставляет нам право жить дальше.
