Этап 1. Овраг, который всё вспомнил
— Стойте, ничего руками не трогаем, — Ирина Маркова подняла ладонь, когда оперативник потянулся к ближайшему портфелю.
Фонарь выхватывал из темноты кусок склона: жёлтая осенняя трава, корни деревьев, блеск мокрой кожи. Три ранца лежали вплотную, аккуратно, почти торжественно. Как если бы кто-то рассаживал детей по местам и сказал: «Подождите меня здесь».
— Фотографирование, съёмка, замеры, — бросила она криминалистам. — Потом аккуратно вскрываем.
Петров, тот самый грибник, жался в стороне, сжимая корзину так, будто та могла защитить его от воспоминаний.
— Я ж сюда годами хожу, — бормотал он. — Тут ничего не было. Ну точно говорю вам…
Ирина задержала на нём взгляд.
— Вы раньше прямо по этому склону поднимались?
— Всегда с той стороны, там тропинка удобная. А сегодня зачем-то сюда свернул. Гриб увидел…
Он осёкся, потому что один из экспертов аккуратно раскрывал портфель. В луче фонаря поблёскивали обложки тетрадей. Ирина уже знала фамилию на дневнике, прежде чем услышала крик:
— Волковы! Все три — Волковы!
Сердце кольнуло.
Три портфеля. Три фамилии. Три девочки, которых город оплакивал почти тридцать лет.
Через час, когда вещи были упакованы, Маркова стояла у самого края оврага. Влажная земля осыпалась вниз мелкими комьями.
— Посмотрите грунт, — сказала она криминалисту. — Такое ощущение, что склон недавно трогали.
Тот присел, провёл лопаткой.
— Верхний слой рыхлый, свежий. Как будто кто-то тут копал недели две назад. Но глубже всё «старое».
Ирина кивнула.
Значит, портфели здесь не лежали двадцать восемь лет. Кто-то принёс их совсем недавно. Кто-то, кто до сих пор жив и помнит девочек.
Этап 2. Архивы, которые не хотели открываться
Утром Ирина уже сидела в архиве УВД. Толстая, пожелтевшая папка с надписью «Дело № 147/93. Исчезновение Волковых А., К., Д.» лежала перед ней, пахнущая пылью и табаком девяностых.
Первый лист — рапорт дежурного:
15.10.1993 г. в 14:20 гр. Волкова М.Д. заявила об исчезновении трёх несовершеннолетних дочерей, ушедших утром в школу и домой не вернувшихся…
Фото — три девчонки в школьной форме, снятые на линейке: Алина — серьёзная, с толстой косой; Карина — щурится на солнце; Дарья — самая младшая, ещё детская щёчка, но взгляд уже взрослый.
Дальше шли протоколы опросов, планы прочёсывания, отработанные версии. Главная из них: «преступление против половой неприкосновенности, возможный серийный преступник, передвигается на белых «Жигулях»».
— Сказки, — буркнул старший сержант, который помогал Ирине в архиве. — Тогда всем казалось, что за каждым углом маньяк.
В протоколах два имени мелькали чаще остальных: отец девочек, Виктор Волков, слесарь с химкомбината, и классный руководитель старшей, Марина Витальевна Громова.
Отца проверяли как первого — бывшие судимости за хулиганку, выпивка, драки. Но в день исчезновения у него был железный алиби: смена на заводе, десятки свидетелей, отметки в журнале проходной. Через два года он погиб — якобы в драке, но дело тогда быстро закрыли как «бытовуху».
Классная руководительница была последней, кто видел девочек вживую: они выходили из школы все вместе. Больше, по официальным документам, никто их не видел.
— Кузнецов этим делом занимался, — сказал сержант. — Он тогда пол-города на уши поставил.
Кузнецов, бывший следователь, теперь жил на даче в пригороде. Ирина поехала к нему вечером.
Он открыл дверь сам — сутулый мужчина с густыми седыми бровями, в старом свитере.
— Я знал, что рано или поздно придут, — он кивнул, пропуская её в дом. — Только думал, что за мной, а не за делом.
Кузнецов разложил на столе свой собственный, аккуратно сшитый переплёт — копии материалов, которые он сохранил «на всякий случай».
— Портфели нашли? — спросил он, наливая чай.
— В овраге, возле северского леса, — подтвердила Ирина. — Но сохранились слишком хорошо.
— Значит, кто-то всё эти годы их берег, — задумчиво произнёс Кузнецов. — Я всегда говорил: девочек не забрал случайный проезжий псих. Это было семейное.
— Семейное?
— Посмотри дневники, — он указал на папку, что привезла Маркова. — Там девчонки писали про «скандалы дома». Марина Витальевна говорила, что младшая всё время боялась отца.
Ирина раскрыла дневник Карины, тот самый, где вчера видела обрывок фразы.
«…Завтра контрольная по алгебре. Она опять угрожала папе. Не хочу идти домой».
— Кто «она»? — спросила Ирина.
Кузнецов устало потер виски.
— Мы тогда думали, что это учительница. Громова. Она ругалась с Волковым из-за синяков на девчонках, грозила соцопекой. Но доказать ничего не смогли. Марина клялась, что в тот день они просто поссорились на родительском собрании. А через сутки девочки пропали.
Ирина перечитала строки дневника ещё раз. «Она угрожала папе. Не хочу идти домой».
— А если «она» — не учительница? — задумчиво сказала она. — Угрожать отцу мог любой: соседка, его сожительница, даже сама мать.
Кузнецов посмотрел на неё внимательно.
— Мать мы, кстати, так и не до конца проверили. Она была как тень: всё время плакала, говорила тихо, ничего не помнила. Но однажды… сказал он и замолчал.
— Что однажды?
— Однажды на допросе прошептала: «Я знала, что он это сделает». А потом тут же стала говорить, что имела в виду «уйдёт из семьи».
Ирина закрыла папку.
— Мне нужны оригиналы дневников. И — полный список родственников Волковых, кто ещё жив.
Этап 3. Слова из прошлого
Вечером в кабинете тягучая тишина прижимала к стенам — только часы тихо тикали. Ирина сидела за столом, вокруг — разложенные тетради. Тонкие школьные ручки выводили буквы, словно сами девочки шептались через годы.
Алина, старшая:
«Папа опять пришёл поздно, пах бензином и металлом. Говорит, на заводе переработка, но мама шепчется с тётей Зоей, что он возит что-то ночами. Каринка плачет, Дашку к себе в кровать забирает…»
Карина:
«Она приходила снова. Сказала, что если папа не перестанет, она «всё расскажет в органы». Папа потом кричал, что никому не отдаст нас. Мама просто молчала. Не хочу домой…»
Дарья, младшая, писала мало, больше рисовала. Домик, возле него три фигурки. А потом — домик, зачеркнутый крестом.
Ирина откинулась на спинку стула.
Кто эта «она», которая могла «всё рассказать в органы»? Соцработник? Учительница? Кто-то ещё?
Она поднялась и подошла к доске, на которой уже висела схема: фамилии, стрелки, даты.
Виктор Волков — отец (†1995).
Марина Волкова — мать (1963 г.р., сейчас в доме престарелых с диагнозом деменция).
Сёстры: Алина, Карина, Дарья — пропали 15.10.1993.
Тётя Зоя — соседка по площадке, жива, 82 года.
Марина Витальевна Громова — бывший классный руководитель, живёт в Подмосковье.
«Она» могла быть любой из этих женщин.
Ирина решила начать с тех, кто ещё помнил 1993 год.
Визит к соседке
Зоя Ивановна открыла дверь, опираясь на трость. Квартира пахла старой мебелью и сушёными травами.
— Про Волковых? — переспросила она, когда Ирина показала удостоверение. — Ох, деточка… думала, никогда больше об этом не услышу.
Зоя говорила долго, путано, перескакивая с одного на другое. Но среди жалоб на «лихие девяностые» и «вашу эту демократию» Ирина выловила важное.
— Виктор, конечно, выпивал, — призналась Зоя. — Но не зверь был. Работящий. А вот Марина… мягкая, тихая, но как будто… чужая. Всё время боялась чего-то.
— О ком девочки могли писать как об «она»? — спросила Ирина.
Старуха задумалась.
— Приходила к ним одна… как её… Ирина Петровна, кажется. Из опеки. Марина Витальевна, учительница, её привела. Проверяла, как они живут. Всё записывала в свою книжечку. Виктор тогда очень ругался, кричал, что «никто его девок не заберёт».
Ирина Петровна из опеки. Новое имя.
Учительница
Марина Витальевна Громова встретила Ирину в своей маленькой дачной гостиной. Бывшая учительница выглядела моложе своих лет; только глаза были выгоревшими.
— Сёстры Волковы, — повторила она, услышав вопрос. — Я всю жизнь просыпаюсь и засыпаю с их лицами перед глазами.
Она рассказала, как заметила на руках девочек синяки, как пыталась разговаривать с матерью, как однажды Виктор пришёл в школу пьяный, устроил скандал.
— Я вызвала инспектора по делам несовершеннолетних и соцработника — Ирину Петровну Козлову. Она тогда ещё сказала: «Если подтвердится, будем ставить вопрос о временном изъятии».
— Девочки знали об этом?
— Конечно. Я пыталась им объяснить, что это может быть временно, что так будет безопаснее. Но они очень боялись отца. И… матери тоже боялись. Она цеплялась за Виктора, как утопающая.
— В дневнике одной из девочек есть фраза: «Она опять угрожала папе. Не хочу идти домой», — тихо сказала Маркова. — Речь об Ирине Петровне?
Марина Витальевна кивнула, а потом добавила:
— В день исчезновения мы как раз ждали её. Она должна была прийти вечером, после уроков. Проверить условия, поговорить с родителями. Но девочки до дома так и не дошли.
Ирина почувствовала, как внутри сжимается.
Если кто-то из взрослых понял, что опека уже «в курсе», у него был мотив избавиться от свидетельств. Но кто? Отец с алиби? Мать, которая боялась потерять мужа? Или кто-то ещё?
Этап 4. Выжившая
Имя «Ирина Петровна Козлова» всплыло в базе быстро. Оказалось, что соцработница в 1995 году перевелась в другой город, потом вышла на пенсию. Сейчас жила в частном доме в соседней области.
Она встретила Маркову настороженно, но без страха.
— Девочки? — переспросила, когда Ирина изложила суть. — Я никогда себе не прощу, что не успела тогда.
Козлова действительно собиралась в тот день прийти к Волковым с актом проверки.
— Но утром мне позвонили из школы: девочки не появлялись на уроках. Я сразу поехала к ним домой. Дверь была закрыта, никто не открывал. Потом началась эта кутерьма с милицией…
— Вы тогда считали, что виноват отец?
— Сначала — да. Но потом, когда его алиби подтвердилось… — она помолчала. — Знаете, иногда зло бывает не там, где громче всех кричат. Марина… их мать… Она была как зомби. Но однажды в коридоре сказала мне: «Если бы вы не полезли, всё было бы по-другому».
Слова соцработницы только добавили тумана.
В тот вечер Ирина села за компьютер и запросила через базу данных всё, что касалось приёмных детей середины девяностых. Мысль, которая мелькнула ещё у Кузнецова, становилась навязчивой: а вдруг не все три девочки погибли?
Через два дня ответ пришёл.
В 1995 году в одном из отдалённых районов области была оформлена опека над девочкой «Анной К.», 1981 года рождения, «найденной» на вокзале без документов. По описанию внешности — темноволосая, худощавая, со шрамом над бровью — она очень напоминала старшую Волкову, Алину.
Ирина поехала туда сразу.
Деревня встретила её тишиной и запахом дымка. В небольшом домике с выцветшим заборчиком проживала семья Савиных. Приёмные родители уже умерли, но «Анна» — теперь Андреевна Савина — работала фельдшером в местном ФАПе.
Она вышла навстречу — женщина около сорока, усталые глаза, густые тёмные волосы, стянутые в хвост. При виде удостоверения Марковой побледнела.
— Вы… по какому делу?
— По очень давнему, — спокойно сказала Ирина. — 1993 год. Сёстры Волковы.
Руки женщины дрогнули. Она опёрлась о перила крыльца.
— Я думала, — прошептала она, — что это никогда больше не всплывёт.
— Вы — Алина Волкова?
Длинная пауза. Потом — тихое:
— Да.
Исповедь
Они разговаривали несколько часов.
Алина рассказала, что в тот день они действительно не дошли до школы. Отец ждал их во дворе, сказал, что мама заболела, нужно срочно съездить «к тёте за город». Девочки радостно согласились — уроки так уроки, пропустить не страшно.
Он повёз их по шоссе, потом свернул на просёлок. Машина остановилась у леса. Виктор был странно молчалив.
— Я тогда всё поняла, — тихо говорила Алина, глядя куда-то в окно. — Он всю ночь ругался с мамой и этой женщиной из опеки. Кричал, что никому нас не отдаст. Что проще «закопать», чем смотреть, как нас увозят.
Они спорили, кто именно предлагал «радикальные меры», но факт оставался фактом: утро 15 октября стало точкой невозврата.
— Папа достал из багажника верёвки… — Алина резко оборвала, закрыла глаза. — Я не хочу…
Ирина мягко остановила её:
— Не нужно подробностей.
Суть была страшной, но без лишних деталей: младшая, Даша, попыталась убежать, Карина заступилась. В какой-то момент Виктор, обезумев от паники и алкоголя, задушил обеих. Алину он не тронул — велел «помогать» закапывать.
— Потом сказал, что если я хоть кому-то расскажу, меня посадят, как соучастницу, — Алина сжала пальцы до белых костяшек. — А если сбегу — он найдёт маму и с ней сделает то же самое.
Он отвёз её на вокзал в соседний город, сунул в руки чужой документ ребёнка из детского дома, каким-то образом добытый заранее, и приказал «исчезнуть».
— Я шла по платформе и просто… перестала быть собой, — прошептала она. — Потом была милиция, приёмная семья… Я стала Анной Савиной.
— Почему вы молчали все эти годы?
— Папа погиб через два года, — сказала Алина. — Но я узнала об этом только намного позже. И всё равно… боялась. А вдруг посадят меня? Я же… я помогала ему.
Она посмотрела на Ирину, в глазах — детский ужас, застрявший на десятилетия.
— Я помнила тот овраг. Мы ездили туда летом за земляникой. Я думала, что он их закопал именно там…
— Но тела так и не нашли, — напомнила Ирина. — Только портфели.
Алина кивнула.
— Я долго не решалась. А потом по телевизору увидела репортаж про вашу программу «Неразгаданные дела». И поняла: если я сейчас ничего не сделаю, всё так и останется тьмой. Я накопила денег, приехала в Северск, нашла тот овраг. Отец тогда закапывал их чуть в стороне, но я… не смогла копать глубоко. Просто положила туда портфели, как знак. Надеялась, что их найдут.
— А где же кости? — тихо спросила Ирина.
— Я не знаю, — Алина покачала головой. — Тогда он заставил меня стоять спиной. Я слышала только звук лопаты. Может, я ошиблась с местом, может… Может, их вообще давно раскопали звери или землёй смыло.
Ирина молчала. История была ужасна, но в ней чувствовалась страшная правда, которую невозможно придумать.
— Я готова писать явку с повинной, — сказала Алина. — Как соучастница.
— Вы были ребёнком, — ответила Ирина. — И заложницей.
Но юридическую оценку ещё предстояло дать прокуратуре.
Этап 5. То, чего действительно боялись
Поиски в овраге возобновили уже официально. Приехали специалисты, георадары, кинологи. Несколько дней они методично прочёсывали склон за склоном.
На третий день под толстым слоем земли и корней нашли то, чего все боялись и чего так отчаянно не хотела увидеть Алина: две маленькие ямы, в которых лежали скелетированные останки.
Судмедэксперты осторожно поднимали кости, перчатки белели на фоне чёрной земли. Ни Маркова, ни Кузнецов, которого она привезла на место, не произнесли ни слова.
Позже ДНК-экспертиза подтвердит: это Карина и Дарья Волковы.
Третьей ямы не было.
— Значит, он действительно отпустил её, — тихо сказал Кузнецов, глядя на результаты. — Не верилось, что в этом кошмаре есть хоть какой-то луч.
Прокуратура, изучив показания Алины и материалы дела, пришла к выводу: привлекать её как обвиняемую спустя столько лет юридически и морально бессмысленно. Она была ребёнком, не имела возможности предотвратить преступление, а её сегодняшние сведения помогли раскрыть одно из самых громких «висяков» региона.
Марине Волковой, матери девочек, сказать уже было почти нечего: деменция разъела память. Она то называла Ирину «Ирочкой из соседнего подъезда», то повторяла: «Я всё знала… но боялась».
Ирина вышла из интерната тяжёлой, вязкой усталостью.
Сколько в девяностые таких историй осталось без концовки? Сколько детей исчезли, потому что взрослые боялись правды больше, чем самого преступления?
Эпилог. Три портфеля
В день, когда дело официально закрыли, Ирина приехала на кладбище. На свежем памятнике — три имени: Алина, Карина, Дарья Волковы. Внизу мелким шрифтом: «Алина — в памяти живущая».
Алина-Анна стояла рядом, держа в руках белые хризантемы. Ветер трепал её волосы.
— Я всё время думала, что не имею права жить, — тихо сказала она. — Что должна была быть там, в овраге, вместе с ними.
— Они бы не хотели этого, — ответила Ирина. — Ты их старшая сестра. Твоя задача — помнить и жить так, чтобы за вас троих.
Алина кивнула.
Немного поодаль, на скамейке, сидел Кузнецов. Он держал в руках один из портфелей — тот, что тогда нашли первым. Вещдок официально списали и передали по просьбе семьи.
Старый следователь аккуратно протёр кожзам платком, как будто вытирал с него пыль не только лет, но и своей вины.
— Знаете, что самое страшное в этой истории? — сказал он, когда женщины подошли. — Не овраг. Не то, что девочек закопали. Самое страшное — сколько лет молчали живые.
Ирина не стала спорить.
Позже, уже дома, она поставит на полку рядом с деловыми папками ещё одну — тонкую, но особенную. На корешке будет написано: «Дело Волковых. Раскрыто».
А три портфеля окажутся в небольшом городском музее — в экспозиции о девяностых. Под стеклом будут лежать тетради, дневник с последней записью и табличка:
«Три сестры исчезли по пути в школу. Спустя двадцать восемь лет нашлась правда, которую так боялись увидеть. Она не вернула девочек, но вернула имена тем, кого слишком долго звали просто «пропавшими»».
И каждый раз, когда кто-то из школьников будет останавливаться у этой витрины, Ирина будет надеяться лишь об одном:
пусть для них это останется только историей — напоминанием о том, что молчание взрослых иногда страшнее любых оврагов.
