Ирина Петровна остановилась посреди кухни, словно хозяйка, вернувшаяся проверить нерадивую прислугу. Каблуки ее туфель глухо стукнули о кафель, и этот звук отдался у меня где-то под ребрами. Я машинально вытерла руки о фартук, хотя они и так были чистыми, и посмотрела на Сергея — в надежде, что он скажет хоть что-то. Но он уткнулся взглядом в тарелку, будто внезапно увидел в ней не картошку, а сложнейшую математическую задачу.
— И это вы называете ужином? — повторила Ирина Петровна, уже громче, с нажимом. — Мой сын целый день работает, а дома его ждет… вот это?
Она брезгливо ткнула пальцем в салатницу, словно там лежало что-то подозрительное.
— Мам, нормально все… — пробормотал Сергей, не поднимая глаз.
— Нормально?! — она резко повернулась к нему. — Ты просто привык есть что дают. А вот я нет. И отец твой, царствие ему небесное, тоже бы такое есть не стал.
Она сняла пальто и небрежно повесила его на спинку стула — того самого, на котором обычно сидела я. Жест был мелкий, но унизительный. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось, будто меня аккуратно, но настойчиво отодвинули в сторону.
— И готовить ты не умеешь, — продолжала она, уже глядя прямо на меня. — Ни вкуса, ни фантазии. Картошка… Я в твои годы такие ужины на скорую руку готовила, и то лучше.
Я открыла рот, но слова застряли где-то в горле. В голове мелькали десятки фраз — оправданий, возражений, даже дерзостей, — но ни одна не решилась стать голосом. Я лишь почувствовала, как к щекам приливает жар.
— А уж про остальное я вообще молчу, — Ирина Петровна усмехнулась, и эта усмешка была хуже крика. — В койке, говорят, как полено. Повезло тебе, что сын на тебе женился. Не каждая мать такое потерпела бы.
В кухне стало так тихо, что было слышно, как тикают часы в комнате. Сергей резко поднял голову.
— Мам, хватит, — сказал он уже жестче, но все равно неуверенно. — Зачем ты так?
Она пожала плечами.
— А что такого? Я правду говорю. Жену надо воспитывать, пока не поздно.
Я почувствовала, как внутри что-то надломилось. Не взорвалось — нет. Именно надломилось, тихо, беззвучно, как трескается лед весной. Я медленно сняла фартук, аккуратно сложила его и положила на стол. Руки больше не дрожали — наоборот, стали удивительно спокойными.
— Ирина Петровна, — сказала я ровно, почти шепотом. — Я стараюсь. Каждый день. Для вашего сына.
Она фыркнула.
— Стараться мало. Надо уметь.
Я посмотрела на Сергея. Он молчал. И в этом молчании было больше боли, чем в ее словах. Он не встал, не подошел, не сказал: «Хватит». И именно тогда я поняла: этот ужин был не про картошку. И даже не про свекровь. Он был про меня. Про то, сколько я еще готова терпеть — и сколько уже не могу.
Я развернулась и вышла из кухни. За спиной остались запах жареной картошки, тиканье часов и ощущение, что что-то важное в моей жизни только что сдвинулось с мертвой точки.
Я закрылась в ванной и включила воду — не потому, что собиралась умываться, а чтобы заглушить звуки из кухни. Шум льющейся воды был единственным, что удерживало меня от слез. Я смотрела на свое отражение в зеркале и не узнавала себя: бледное лицо, потухшие глаза, губы, сжатые в тонкую линию. Когда-то в этих глазах была уверенность. Или мне только казалось?
За дверью доносились приглушённые голоса. Ирина Петровна говорила — уверенно, резко, как всегда. Сергей отвечал редко, коротко. Я не слышала слов, но прекрасно знала интонации. Он оправдывался. Не меня — ситуацию. А значит, и ее.
Я выключила воду и прислонилась лбом к холодной плитке. В голове всплывали воспоминания — непрошеные, болезненные. Вот наш первый совместный ужин после свадьбы. Тогда он улыбался, ел с аппетитом и говорил: «Как у мамы, даже лучше». А она сидела напротив, молчала и только изучала меня взглядом, словно примеряла — надолго ли я здесь.
С тех пор прошло три года. Три года попыток угодить, подстроиться, стать «удобной». Я училась готовить по ее рецептам, перестала звать подруг, потому что «в доме должен быть порядок», стала говорить тише, смеяться реже. И все равно — полено, неумеха, невесть что.
В дверь ванной постучали.
— Лена… — голос Сергея был усталым. — Ты чего ушла?
Я молчала. Не потому что не хотела отвечать — просто боялась, что если открою рот, то либо разрыдаюсь, либо скажу то, что уже нельзя будет вернуть назад.
— Мамка просто вспылила, — продолжил он. — Ты же знаешь, у нее характер.
Я усмехнулась. Тихо. Горько.
— У нее характер, — наконец сказала я. — А у меня, Сережа, что? Пустое место?
Он замялся.
— Ну зачем ты так… Она же не со зла.
Я открыла дверь. Он стоял в коридоре, опустив плечи, словно виноватый школьник. За его спиной в гостиной Ирина Петровна громко переключала каналы телевизора — демонстративно, с вызовом.
— Не со зла? — переспросила я. — А когда она говорит, что мне повезло, что ты на мне женился — это тоже не со зла? Когда обсуждает нашу постель — это нормально?
Он покраснел.
— Она просто переживает за меня.
— А ты за меня — нет? — спросила я тихо.
Этот вопрос повис между нами, тяжелый, как гиря. Сергей молчал. И в этом молчании я вдруг ясно увидела будущее: та же кухня, те же упреки, я — все тише, она — все громче. И он между нами, вечно уставший, вечно «не при делах».
— Я не могу так больше, — сказала я, и сама удивилась спокойствию своего голоса. — Я не мебель. И не временная. Я твоя жена.
Он вздохнул.
— И что ты предлагаешь? Выгнать мать?
— Нет, — покачала я головой. — Я предлагаю выбрать. Не сейчас. Но когда-нибудь тебе придется.
В этот момент из гостиной раздался резкий голос Ирины Петровны:
— Сережа! Ты долго еще? Я тут одна, между прочим!
Он дернулся, словно по команде.
— Я… пойду, — сказал он. — Поговорим потом.
И ушел.
Я осталась одна в коридоре. В квартире, где формально жила, но больше не чувствовала себя дома. Я медленно прошла в спальню, села на край кровати и впервые за долгое время позволила себе подумать не о том, как угодить, а о том, что будет со мной, если я продолжу молчать.
И именно в эту ночь во мне начала рождаться не злость — решимость.
Утро началось с тишины. Такой плотной, что она давила на уши. Я проснулась раньше всех — впервые за долгое время без будильника и без тревоги. За окном серело небо, двор был пуст, и только дворник лениво скреб лопатой по асфальту. Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя странную ясность. Словно внутри меня кто-то аккуратно разложил все по полочкам.
Я встала, оделась и вышла на кухню. Вчерашняя картошка стояла на плите, накрытая крышкой. Вид у нее был унылый, как у меня самой еще сутки назад. Я вдруг рассмеялась — тихо, почти истерично. Вот он, символ моей семейной жизни: разогретое, недоеденное, никому не нужное.
— Смешно тебе? — раздался за спиной голос Ирины Петровны.
Она сидела за столом, уже при полном параде, с чашкой кофе. Видимо, не спалось и ей. Я вздрогнула, но не от страха — от неожиданности. И вдруг поняла: мне больше не страшно.
— Да, — честно ответила я. — Смешно.
Она прищурилась.
— Ты, я смотрю, дерзить начала. Сергей, видимо, плохо на тебя влияет.
— Нет, — я поставила чайник. — Это я на себя начала влиять.
Она усмехнулась.
— Посмотрим, надолго ли.
И тут в кухню вошел Сергей — помятый, сонный, в растянутой футболке. Он остановился, почувствовав напряжение в воздухе.
— Что происходит?
Я повернулась к нему. Сердце колотилось, но голос был ровным.
— Сергей, нам надо поговорить. Всем троим.
Ирина Петровна демонстративно откинулась на спинку стула.
— О, семейный совет? Интересно послушать.
Я глубоко вдохнула.
— Ирина Петровна, — начала я. — Я долго молчала. Слишком долго. Вы оскорбляли меня, унижали, обсуждали мою личную жизнь. Я терпела — ради Сергея, ради семьи. Но больше этого не будет.
— Да ты что! — она всплеснула руками. — Я, значит, правду говорю, а ты — обиделась?
— Нет, — спокойно сказала я. — Вы не правду говорите. Вы самоутверждаетесь. За мой счет.
Сергей открыл рот, но я подняла руку.
— Подожди. Теперь я договорю.
Он замолчал.
— Я не идеальная хозяйка. Не кулинарный гений. И, возможно, не та жена, о которой вы мечтали для сына. Но я — человек. И я заслуживаю уважения. Либо в этом доме меня уважают, либо… — я сделала паузу, — я в нем не живу.
В кухне повисла тишина. Даже чайник перестал шуметь — я вовремя сняла его с плиты.
— Ты мне ультиматумы ставишь? — холодно спросила Ирина Петровна.
— Нет, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Я обозначаю границы.
Она рассмеялась — громко, театрально.
— Сережа, ты слышишь? Твоя жена решила показать характер!
И тут произошло то, чего я не ожидала.
— Мам, хватит, — сказал Сергей. Громко. Уверенно. — Реально хватит.
Она замерла.
— Ты сейчас серьезно?
— Да. Лена права. Ты перегибаешь. И давно.
Я почувствовала, как внутри что-то отпускает. Не до конца — но достаточно, чтобы вдохнуть полной грудью.
— Значит так, — Ирина Петровна встала. — Я все поняла. Я вам мешаю. Соберу вещи.
— Мам… — начал Сергей.
— Не надо, — она подняла руку. — Я гордая. Не навязываюсь.
Она ушла в комнату, громко хлопнув дверью. Это было почти фарсом — как в плохом сериале. Я даже усмехнулась.
Сергей подошел ко мне.
— Прости, — сказал он тихо. — Я правда долго был слепым.
Я посмотрела на него. Впервые за долгое время — без обиды.
— Посмотрим, — ответила я. — Слепоту лечат действиями, а не словами.
Через час Ирина Петровна уехала. Не навсегда — но достаточно, чтобы в квартире стало легче дышать.
Я подошла к плите, открыла крышку и выкинула вчерашнюю картошку в мусорное ведро.
— Начнем сначала? — спросил Сергей.
Я кивнула.
Но уже на других условиях.
