Я тебя разве звал? Вышла отсюда!

Дверь в спальню была приоткрыта. Совсем чуть-чуть — ровно настолько, чтобы я сначала подумала, что мне показалось. Что это просто игра света, шум телевизора, чужой смех из рекламы. Но потом я услышала голос Марго. Тот самый — ленивый, уверенный, с насмешкой, которую она никогда не прятала.

Мир сузился до одного вдоха.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Сердце билось так громко, что, казалось, его слышно в коридоре. Внутри всё сопротивлялось, умоляло повернуть назад, но ноги шли сами. Как будто правда тянула меня за руку.

Марго переводит на меня усмехающийся взгляд. Уголок её рта приподнимается, будто она давно ждала этого момента. В её глазах нет ни страха, ни неловкости — только торжество. Ей нет дела до меня, до разрушенного мира, до маргариток в небе моего прежнего счастья. Она наслаждается.

Фил замирает. Не из-за меня — из-за неё. Что-то в выражении Марго заставляет его напрячься. Он медленно оборачивается, смотрит на меня через плечо. Даже не пытается привести себя в порядок. Не смущается. Не удивляется. Его лицо — камень.

— Я тебя разве звал? Вышла отсюда! — грубо рявкает он.

Я почти не слышу слов. Читаю по губам. В ушах звенит, будто кто-то резко выключил звук жизни. Я стою, вцепившись пальцами в косяк двери, потому что иначе упаду.

— Фил… — мой голос звучит чужим. — Это… это что?

Он раздражённо выдыхает, будто я — досадная помеха, а не женщина, с которой он прожил двенадцать лет. Двенадцать лет утреннего кофе, простыней с цветами, разговоров о будущем. Двенадцать лет — перечёркнутых одним взглядом.

— Не устраивай сцен, — бросает он. — Ты всё неправильно поняла.

Марго тихо смеётся. Коротко, почти ласково.

— Не лги, Фил, — говорит она, не глядя на него. — Так даже интереснее.

Я чувствую, как что-то внутри меня трескается. Не сердце — глубже. То место, где была уверенность. Где было «мы».

— Как давно? — спрашиваю я. Этот вопрос вдруг становится самым важным в мире.

Фил молчит. Это молчание — хуже крика. В нём ответы на всё.

Перед глазами всплывают флэшбэки: Марго на кухне, пьющая вино «по-дружески». Её рука на его плече — слишком долго. Его раздражение, когда я задавала вопросы. Его холод по ночам.

Я отступаю назад. Воздуха не хватает. Кажется, стены сдвигаются.

— Ты же обещал… — шепчу я, но обещания теперь ничего не стоят.

— Выйди, — повторяет он уже тише, но в этом тоне нет ни капли сожаления. — Нам нужно поговорить потом.

«Потом». Слово, в котором нет будущего.

Я разворачиваюсь и ухожу. Медленно. Гордо. Только в коридоре позволяю себе прислониться к стене. Слёзы катятся сами, но я не плачу вслух. Я ещё не знаю, что это только начало. Что боль станет сильнее. Что унижение — не самое страшное.

Самое страшное — впереди.

Я не помню, как оказалась на улице. Помню только холод — резкий, чужой, будто меня выкинули не из квартиры, а из собственной жизни. Дверь за спиной захлопнулась слишком тихо. Так закрываются не двери — так закрываются годы.

Я иду, не разбирая дороги. Асфальт под ногами мокрый, скользкий, фонари расплываются жёлтыми пятнами. Люди проходят мимо, смеются, говорят по телефону, живут. А у меня внутри — пустота, глухая, вязкая, как после взрыва.

В голове всплывает фарс. Абсурдный, почти смешной, если бы не было так больно. Я вспоминаю, как утром гладила Филу рубашку — ту самую, в которой он сейчас был. Как переживала, не слишком ли горячий суп. Как Марго писала мне днём: «Ты счастливая, береги его».

Хочется смеяться. Или кричать. Или лечь прямо здесь, на тротуаре, и больше не вставать.

Я останавливаюсь у витрины. В отражении — женщина с растрёпанными волосами и пустыми глазами. Это я? Та самая, которая ещё вчера строила планы на отпуск и выбирала новые шторы? Я смотрю на себя и не узнаю.

Телефон вибрирует. Сообщение от Фила.
«Давай поговорим спокойно. Ты всё драматизируешь».

Спокойно.
Я смеюсь вслух. Прохожие оборачиваются. Наверное, я сейчас выгляжу безумной. Но это даже честно.

Я сажусь на скамейку. Руки дрожат. В груди жжёт так, будто кто-то вырвал что-то живое и оставил зияющую дыру. Всплывают воспоминания — одно за другим, как издевка.

Флэшбэк.
Мы на кухне. Ночь. Я в старой пижаме, он за ноутбуком.
— Ты меня ещё любишь? — спрашиваю я тогда шутливо.
Он даже не смотрит на меня.
— Конечно. Что за глупости?

Глупости. Вот она — цена этого слова.

Ещё один флэшбэк.
Марго плачет у меня на плече, жалуется на одиночество. Я завариваю ей чай, глажу по спине, говорю, что всё наладится. Она поднимает глаза — и в них уже тогда было что-то странное. Я просто не хотела видеть.

Меня начинает трясти. Не от холода — от осознания. Они не просто изменяли. Они жили рядом со мной, улыбались, ели мою еду, слушали мои страхи. Это не страсть. Это предательство, растянутое во времени.

Я поднимаюсь и иду дальше. Теперь — осознанно. В голове возникает странная ясность. Как после сильной боли, когда слёзы заканчиваются.

Я больше не хочу быть жертвой.

Дома свет всё ещё горит. Значит, они там. Вместе. В МОЁМ доме. Эта мысль вдруг вызывает не боль, а ярость. Чистую, холодную.

Я открываю дверь. Вхожу тихо.

В спальне — смех. Марго что-то говорит, Фил отвечает раздражённо. Они уже ссорятся. Это почти смешно. Фарс продолжается.

Я захожу в комнату. Они замирают.

— Я ненадолго, — говорю я спокойно. Мой голос удивляет даже меня. — Забрать свои вещи.

Фил вскакивает.
— Ты что устраиваешь?!

— Ничего, — я смотрю прямо ему в глаза. — Это ты устроил. Я просто выхожу из спектакля.

Марго молчит. Впервые. Её уверенность треснула.

Я беру чемодан. Складываю вещи медленно, аккуратно. Каждая рубашка — как прощание. Каждая мелочь — как оторванный кусок прошлого.

В коридоре я оборачиваюсь.
— Знаешь, Фил, — говорю я, — самое смешное во всём этом фарсе? Ты думал, что унизил меня. А на самом деле — показал, кто ты есть.

Я закрываю дверь. Теперь — навсегда.

Я ещё не знаю, куда иду. Но впервые за долгое время я знаю — откуда.