Этап 1. Разговор, который перечеркнул «мы»
— Прости, Галя, но после моей кончины тебе придётся съехать, — спокойно сказал супруге Анатолий. — Квартиру я завещал сыну. Все нужные распоряжения уже отданы. Надеюсь, ты не держишь на меня зла? У тебя ведь есть дети — вот пусть они о тебе и позаботятся.
Он говорил ровным, почти деловым тоном, словно обсуждал не её будущее, а замену дверных замков или вызов сантехника. Галина сидела напротив, с чашкой некрепкого чая в руках — последние месяцы у Толи были проблемы с сердцем, и она перестала заваривать его любимый крепкий кофе.
Чашка дрогнула, фарфор тонко звякнул о блюдце. Галя машинально подставила вторую руку, чтобы не расплескать.
— Как… съехать? — переспросила она. — Куда?
— Ну как куда? — Анатолий даже удивился, будто вопрос был странным. — К детям, куда же ещё. У тебя двое взрослых, состоятельных. Василиса вон дом строит, Боря в Москве работает. Не пропадёшь.
Он взял с тумбы папку, аккуратно положил перед собой.
— Я всё продумал. Серёжке эта квартира нужнее. Молодой ещё, живёт по съёмным. Пусть хоть что-то от отца останется.
— А мне? — тихо спросила Галина.
Этот вопрос вырвался сам. Ей вдруг до боли ясно вспомнилось, как двадцать с лишним лет назад они вместе переклеивали здесь обои, как выбирали кухню, как спорили из-за дивана в зал. Всё «мы» в один миг растворилось в одном слове: «Серёжке».
— Ну ты же не одна, — терпеливо пояснил Анатолий. — У меня один сын, у тебя двое. Логично, чтобы дом остался моей крови, понимаешь? Ты умная женщина, сама всё понимаешь.
Он смотрел на неё тем самым взглядом, которым всегда успокаивал, когда надо было «чуть потерпеть», «немного поднапрячься», «сначала Серёже помочь, потом и до нас дойдёт». Только сейчас в этом взгляде не было ни сомнения, ни просьбы — только уверенность в своей правоте.
Галя медленно поставила чашку, убрала руки со стола, чтобы он не видел, как они дрожат.
— Ты мне сейчас это зачем говоришь, Толя? — тихо спросила она. — Живой ведь ещё, слава богу.
— Я всегда считал, — важно произнёс он, — что честный разговор лучше недомолвок. Чтобы потом не было претензий. Мы с тобой взрослые люди. Я тебе благодарен за все годы, правда. Но надо думать о сыне. Ты своих детей вырастила, я ему всю жизнь помогал. Вот и итог.
Он откинулся на спинку кресла, довольный своей логикой.
Галя кивнула. Внутри будто что-то хрустнуло. Не громко — наоборот, очень тихо. Как ломается старая сухая ветка, которой слишком долго пользовались как опорой.
Этап 2. Цена «общей» жизни
Ночью она почти не спала. Анатолий сопел рядом, иногда тихо постанывал во сне — сердце давало о себе знать. Галя, как всегда, просыпалась на любое движение, поправляла ему подушку, подносила воду. Только сегодня в каждом её движении было странное отчуждение.
«После моей кончины тебе придётся съехать… У тебя ведь есть дети…»
Слова крутились в голове, мешались с воспоминаниями.
Свою двухкомнатную квартиру в пятиэтажке она получила по наследству от первого мужа, Николая. Когда вышла за Анатолия, тот сразу заговорил:
— Две квартиры держать — роскошь. Твои уже большие, скоро разъедутся, им нужна площадь побольше, а наша трёшка ближе к центру. Логично же, Галочка: ту продать, деньги вложить в ремонт здесь. Всем будет хорошо.
Она тогда долго сомневалась. Квартира Коли была для неё не только материальным, но и эмоциональным якорем. Их первые обои, детские каракули на стене, старый диван, на котором она плакала ночами после его смерти…
— Глупости, — говорил Анатолий, — нельзя жить прошлым. Ты со мной теперь, у нас новая семья.
В итоге они действительно продали ту квартиру. Часть денег Анатолий вложил в капитальный ремонт своей трёшки, часть «одолжил» Серёже — тому нужно было закрыть долги по автокредиту.
— Пацан без машины как без рук, — оправдывался Анатолий. — Да и устроится, отдаст, он у меня не пропадёт.
Серёжа «устроился», но долг так и не вернул. Потом был ещё один «одолженный» транш — уже из её накоплений на чёрный день. И тоже «как-нибудь потом».
Её дети никогда об этом отца не спрашивали.
— Мам, если тебе так спокойнее, значит, так надо, — говорила Василиса. — Мы своё жильё заработаем. Ты достойна жить, как тебе удобно.
Потом Борис уехал в Москву, Василиса вышла замуж и начала строить дом в посёлке. Но Галя оставалась здесь — в этой трёшке, которую считала общим домом. Своего жилья у неё больше не было — только регистрация у дочери и пара чемоданов с вещами.
И вот сейчас, после всех этих лет, ремонта, вложенных денег и сил, она вдруг узнаёт, что место в этом доме у неё — временное. До чьей-то кончины.
«Логично, Галя. Моя кровь, твои дети, пусть они о тебе и позаботятся…»
Она неожиданно поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не чувствует жалости — ни к нему, ни к его «стариковским страхам». Только холодное, очень чёткое понимание: её снова аккуратно выдвинули в сторону, как стул, на котором посидели и который больше не нужен.
Этап 3. Разговор с детьми: «Мама, ты не приживалка»
Утром Галя позвонила Василисе.
— Привет, мам, — дочь, как всегда, звучала бодро. — Ты чего так рано?
— Васюш, — Галя почувствовала, как предательски дрогнул голос, — ты можешь заехать вечером? Без детей. Надо поговорить.
Та мгновенно посерьёзнела:
— Конечно. Буду после шести.
Вечером они сидели на кухне. Василиса внимательно слушала, не перебивая. Когда Галя закончила свой пересказ разговора с Анатолием, в глазах дочери загорелось то самое знакомое пламя, которое она видела у себя в молодости, когда приходилось отстаивать детей в бесконечных очередях и кабинетах.
— То есть, — медленно произнесла Васька, — он сначала уговорил тебя продать квартиру Коли, вложить деньги в его жильё и в его сына. А теперь, спустя двадцать с лишним лет, заявляет, что это всё — только его и Серёжки, а ты тут временно?
— Не так всё просто, — привычно попыталась сгладить мать. — Мы же жили вместе, он и вас растил, и Бориска его папой считал. Он много для нас сделал…
— Мам, — твёрдо перебила ее дочь, — он сделал для нас много. Но и ты для него сделала не меньше. И главное — ты не приживалка! Ты — жена, которая полжизни рядом была.
Она вздохнула и потёрла виски.
— Где он вообще живёт, в какой реальности? «Пусть дети о тебе позаботятся». А он о тебе когда-нибудь думал?
Галя пожала плечами:
— Он старый уже. Больной. Может быть, боится, что Серёжа останется без крыши, вот и…
— Стоп, — вскинулась Василиса. — Серёже сорок пять лет. У него две смены жён, трое детей по разным городам, кредит за машину, кредит за телефон и вечная история «пап, выручай». Может, пора уже научиться самому о себе думать?
Галя только устало улыбнулась:
— Он его единственный. Кровный. Тут у мужчин мозг отключается, я заметила.
— Тогда пусть с этим отключённым мозгом живёт один, — эмоционально бросила Васька. — Мама, мы тебя не выбросим. Но и он не имеет права выгонять тебя из дома, где ты прожила с ним столько лет, как собаку с будки.
Она достала телефон.
— Я завтра же записываю тебя к юристу. Пусть он объяснит, что ты вообще можешь в этой ситуации.
— Да что я могу, — махнула рукой Галя. — Квартира-то на нём. Завещание он уже сделал.
— Завещание можно переписать, — жёстко сказала Василиса. — А ещё есть совместно нажитое имущество, закон, право пожизненного проживания и всякие страшные слова, которых он, кажется, не знает.
Дочь вдруг смягчилась, села рядом, прижалась плечом.
— Мам, только одно прошу: не позволяй ему уже сейчас выселить тебя морально. Поживи хоть оставшиеся годы так, как сама хочешь, а не по его «логике».
Галя вздохнула, но внутри впервые за сутки стало чуть теплее.
«Я не приживалка», — неожиданно подумала она.
Словно примерила это на себя. И оно вдруг идеально подошло.
Этап 4. Когда любимый сын показал своё настоящее лицо
К юристу они всё-таки сходили. Молодой мужчина в очках спокойно выслушал историю, полистал документы.
— Смотрите, Галина Петровна, — начал он, — формально квартира оформлена на мужа, да. Но вы много лет ведёте совместное хозяйство, у вас был зарегистрированный брак. Продажа вашей квартиры и вложение средств в ремонт этой — тоже можно зафиксировать, если есть свидетели, расписки, общий бюджет. Плюс вы — нетрудоспособный член семьи, и закон защищает ваше право проживания.
— То есть меня нельзя просто выгнать после его смерти? — уточнила Галя.
— Если сейчас всё оставить как есть — будет сложно, но не безнадёжно, — честно ответил юрист. — Но лучший вариант — поговорить с мужем и оформить ваше право пожизненного проживания в этой квартире. Либо долю. Либо хотя бы прописать условие в завещании.
— Он не захочет, — устало сказала Галя. — Он уже решил.
Юрист посмотрел на неё внимательно:
— Тогда у вас остаётся только одно: решить, готовы ли вы жить с человеком, который уже сейчас распоряжается вашей старостью без вашего участия. И сделать выбор.
Галя вышла из кабинета с ощущением, что ей под ноги подложили карту — с разными маршрутами и возможностями. Раньше ей казалось, что дорога только одна: «как скажет Анатолий». Теперь оказалось, что развилок больше.
Через неделю после этого разговора у Анатолия случился первый приступ. Его увезли на «скорой» с подозрением на инфаркт.
Старика положили в кардиологию. Галя была рядом — возила передачи, сидела у койки, когда разрешали, слушала врачей.
Серёжа приехал на третий день. Ворвался в палату громко:
— Пап, ну ты даёшь! Я только на участок заехал, а мне бабка соседка звонит: «Скорую к твоему отцу вызвали».
Анатолий, бледный, с трубочками под носом, просиял:
— Сынок, приехал… Ну вот, видишь, Галя, у меня есть кому стакан воды подать.
Галя промолчала. Серёжа действительно принёс воды. Один раз. Второй раз она снова стояла у тумбочки — мужчина быстро устал «сидеть в этой больничной вони» и уехал.
Потом началась суета с документами. Врач прямо сказал:
— Состояние серьёзное. Надо думать о дальнейшей реабилитации, уходе.
Галя была готова забрать мужа домой, ухаживать, как ухаживала за первым, как ухаживала за больной соседкой когда-то.
Серёжа, услышав про уход, поморщился:
— Я не потяну. У меня работа, своя семья. Пусть пока в больнице держат, потом посмотрим.
Анатолий, уцепившись за сына, пытался верить, что тот «разберётся», «поможет», «найдёт платную палату». Но дни шли, а сын всё реже заглядывал.
Зато чаще стал заходить к Гале на кухню поздними вечерами, когда она возвращалась из больницы:
— Тётя Галя… ну, Галина Петровна, — мялся он, не зная, как лучше обращаться. — Папа говорил, что квартиру мне завещал. Ты что-нибудь знаешь?
Она посмотрела на него спокойно:
— Знаю. Он сам мне об этом сказал.
Серёжа чуть расслабился:
— Ну и отлично. А то мало ли… Юрист у меня знакомый сказал, что если не оформить, потом начнутся терки. Возни — море. Ты же не против? Всё равно у тебя дети, как он говорит.
Галя вдруг очень отчётливо увидела перед собой не «бедного мальчика, который всегда нуждался в помощи», а взрослого мужика, который привык жить за чужой счёт.
— Я не против, Серёжа, — медленно произнесла она. — Я просто теперь знаю, почему столько лет живу с человеком, который сначала тратит мою квартиру на твои долги, а потом оставляет меня без дома.
Он поморщился:
— Ну вы женщины всё усложняете. Главное — чтоб по закону было. А остальное приложится.
Через пару дней, когда врач в очередной раз стал говорить о том, что Анатолию нужен уход дома, Серёжа сказал:
— Ну, Галь, это ты больше по дому, по больным. Он же с тобой живёт, тебе и карты в руки. Квартирка-то, конечно, за мной, но ухаживать… ну, ты понимаешь.
И вот тогда в голове Галины произошло щёлканье. Очень тихое, но окончательное.
«Квартирка за ним, ухаживать мне…»
Этап 5. Её решение и чужой страх
Вечером того же дня, вернувшись домой, она села напротив Анатолия. Он выглядел постаревшим, осунувшимся, но всё ещё пытался держаться.
— Толя, — начала она, — давай и мы поговорим честно. Как ты любишь.
Он насторожился:
— Что опять случилось? Врачи что сказали?
— С сердцем у тебя плохо, — прямо ответила Галя. — А ещё хуже у тебя с головой, если ты правда считаешь, что можешь распоряжаться моей старостью, как тебе удобно.
Он нахмурился:
— Я не хочу ссор, Галя. Мы всё уже обсудили. Я своё решение принял.
— А я приняла своё, — спокойно сказала она. — Я ухаживать за тобой буду. Не потому что ты мне завещаешь или не завещаешь квартиру. А потому что так считаю правильным для себя.
Он чуть расслабился — привычная модель: она заботится, он распоряжается.
— Но, — продолжила Галя, — как только тебя выпишут, я съеду.
Он не сразу понял.
— Куда? — выдохнул он.
— К Василисе. Мы уже поговорили. У них дом почти достроен, есть отдельная комната. Я помогу им с внуками, они помогут мне со старостью.
Она выдержала паузу:
— Ты хотел, чтобы о тебе позаботился сын. Пусть заботится. И жить ты будешь с теми, кому завещал. Честно?
На лице Анатолия впервые отразился страх. Настоящий, не тот, что «за Серёженьку», а личный, детский.
— Галя, ты что… я же не это имел в виду. Я думал… ну, мы же с тобой…
— Мы с тобой, Толя, перестали быть «мы», когда ты спокойно сказал, что после твоей смерти я здесь лишняя, — мягко, но твёрдо произнесла она. — До этого я ещё могла себе придумывать, что ты меня любишь, считаешь родной, что мы семья. А теперь всё по полочкам разложилось.
— Но я же… я же думал, что тебе проще будет с детьми, — заторопился он. — Ты у них, я у своего…
— Ты думал только о том, как тебе спокойнее умереть, — прямо сказала Галя. — А я думала о том, как мне с этим жить. Тут у нас разное.
Он схватился за сердце:
— Так, что там твой юрист говорил… ты хочешь через суд квартиру делить, да? Вот оно что!
Галя устало улыбнулась:
— Нет, Толя. Я не хочу делить ничего. Ни квартиры, ни наследства, ни совести. Я хочу уйти сама. Пока ещё могу выбирать.
Он уставился на неё, не веря.
— То есть ты меня бросаешь? В такой момент?
— Я ухожу из твоей квартиры, — чётко ответила она. — Но не из ответственности. Я буду навещать тебя, помогать по мере сил. Но жить и терпеть при этом твою «логику», готовясь к тому, что меня в любой момент попросят освободить жилплощадь, — не буду.
Он долго молчал. Потом глухо спросил:
— А если я перепишу завещание? На тебя хотя бы частично. Останешься?
Она посмотрела на него с какой-то странной жалостью:
— Понимаешь, Толя, если бы ты сделал это сам, до нашего разговора — я бы поверила. А сейчас это выглядит, как попытка купить не уходящую жену, а сиделку. Я всю жизнь была тебе больше, чем сиделка. А ты во мне увидел её.
Он отвёл взгляд.
— Серёжа не справится один, — пробормотал он.
— Раньше надо было думать, — мягко сказала она. — Когда раз за разом решал, что его потребности важнее всех остальных. В том числе — моих.
Она встала.
— У тебя есть время подумать. Врачи сказали ещё минимум две недели в стационаре. Я за это время соберу вещи.
Анатолий хотел что-то сказать, но не смог. Слова, которые казались такими убедительными ещё месяц назад, вдруг превратились в пустые звуки.
Эпилог
Через месяц Галина переехала к Василисе. Дом дочери оказался удивительно тёплым — не только из-за нового отопления, но и из-за атмосферы. Внуки сначала крутились вокруг бабушки, как юркие планеты, задавали тысячу вопросов, потом приняли её как данность: бабушка, которая печёт пироги и умеет латать не только носки, но и душевные дыры.
Анатолия выписали домой — к Серёже. Первые дни сын старался: привозил лекарства, нанимал сиделку на полдня. Но вскоре устал. Начались срывы, недовольные реплики: «Мне ещё жить надо», «Я что, всё время должен?», «Я не просил тебя стареть, пап».
Галя заходила раз в неделю: приносила домашнюю еду, разговаривала с врачами. Но уходила обратно к себе — в дом, где её не держали «до кончины», а ждали просто потому, что она — мама и бабушка.
Однажды Анатолий попросил Василису привезти к нему нотариуса.
— Я хочу переписать завещание, — сказал он. — На Галину. Или хотя бы прописать её право проживания…
Галя спокойно покачала головой:
— Не надо, Толя. Оставь квартиру Серёже, как и хотел. Это справедливо — ты сам так выбрал.
Он посмотрел на неё непонимающе:
— Ты же останешься ни с чем…
— Я уже не с «ничем», — мягко улыбнулась она. — У меня есть дети. Настоящие, а не в мечтах. Дом, где мне никто не скажет «после моей кончины тебе придётся съехать». И главное — у меня есть я, которая наконец перестала считать, что должна заслуживать право на угол и тарелку супа.
Она всё-таки настояла, чтобы в завещании указали только одно: запрет выселения Анатолия из квартиры, пока он жив, без его согласия.
— Чтобы и тебя никто не вышвырнул, — коротко пояснила она. — Может, на старости лет тоже поймёшь, как это — жить под чужими решениями.
Справедливость пришла к ней не в виде неожиданного наследства, не в форме чудесной переписи квартиры на неё. Она пришла позже — в виде права выбора.
Она сама выбрала, где жить. С кем стареть. Кому отдавать свои силы и заботу.
И когда кто-то однажды спросил её:
— Не обидно? Столько лет с ним, а квартира — чужим людям?
Галя только улыбнулась:
— Самое обидное — жить в доме, где ты всё время как гость. Я слишком долго так жила. Теперь у меня наконец свой дом — даже если по документам он записан на дочь. А главное — ни один человек больше не решает за меня, где мне быть «после чьей-то кончины».
Анатолий так и остался в своей трёшке с завещанием на сына и старыми обидами. Серёжа реже навещал, чаще звонил про «бумаги» и «квартира, когда освободится».
Галина же по вечерам сидела на крыльце нового дома, слушала, как внуки шаркают по полу в носках, и думала:
жизнь её, при всей жестокости, всё-таки оставила ей самое важное — возможность вовремя сказать «нет» и уйти туда, где не считают, что её место в этом мире закончится сразу после чьей-то смерти.
