Двадцать второго декабря Антонина Петровна появилась без предупреждения. Просто позвонила в калитку и стояла там — в длинном пуховике, с двумя огромными сумками и выражением лица, будто приехала проверять санаторий, а не дом собственного сына.
— Ну наконец-то, — сказала она вместо «здравствуй», проходя мимо меня в прихожую. — Я уж думала, вы калитку на Новый год закрыли от родни.
Я растерялась. Тогда я ещё часто терялась.
Она сняла сапоги, прошла в гостиную, огляделась, как риелтор перед сделкой, и одобрительно кивнула.
— Просторно. Значит, все поместимся.
— Все?.. — переспросила я, но она уже открывала окна.
С этого дня мой дом перестал быть моим.
Антонина Петровна поселилась у нас на неделю — «помочь с подготовкой». Помощь выглядела странно: она сидела за столом с блокнотом, а я бегала по дому, как официантка в плохом ресторане.
— Значит так, — диктовала она. — Селёдка под шубой — тазик. Оливье — два. Холодец обязательно, Витя без холодца Новый год не признаёт. Рыбу фаршированную сделаешь? А, ну да, ты ж не умеешь… научишься.
Виктор в это время работал. Приходил вечером, ел, кивал матери и говорил:
— Ну, мама плохого не посоветует.
А я мыла посуду до полуночи и думала, как так получилось, что в собственном доме я чувствую себя квартиранткой.
Самым фарсовым был момент с диваном.
— Этот диван придётся убрать, — заявила Антонина Петровна. — Тут будут спать мои племянники. Молодёжь, им можно и потесниться.
— А мы? — осторожно спросила я.
— А вы что? Вы хозяйка, вам и на кухне можно, — рассмеялась она, будто пошутила. Только никто не смеялся.
Дочка молча наблюдала. Потом тихо спросила:
— Мам, а бабушка теперь с нами жить будет?
Мне стало стыдно, что я не знала ответа.
За последующие дни список гостей разросся до двадцати двух человек. Кто-то с детьми, кто-то с собаками. Антонина Петровна распределяла спальные места, как полководец.
— Ты не переживай, — говорила она мне. — Женщина должна уметь принимать гостей. Это и есть счастье.
Счастье почему-то пахло жареным луком, усталостью и чужими тапками.
В ночь на двадцать восьмое декабря я уснула сидя. Сковорода подгорела, и Антонина Петровна устроила сцену:
— Вот поэтому я и приехала! Оставь мужчину без присмотра — и всё развалится!
В этот момент что-то во мне щёлкнуло. Не громко. Почти незаметно. Но назад пути уже не было.
Через два дня Виктор сообщил:
— Мама сказала, что на Новый год все приедут к нам пораньше. Уже тридцатого.
Я посмотрела на него и впервые не улыбнулась.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда у меня тоже есть план.
Он не спросил какой.
И это было его главной ошибкой.
Я начала готовиться молча. Не к празднику — к бегству.
Пока Антонина Петровна составляла очередной список покупок и кричала из кухни, что «на двадцать два человека одного гуся маловато», я сидела в спальне и смотрела на экран ноутбука. Турбаза. Три часа езды. Деревянный домик. Камин. Сосны. И главное — тишина.
Я закрыла крышку ноутбука и впервые за много месяцев почувствовала азарт. Почти радость. Как у школьницы, которая решилась прогулять урок.
Самым сложным было не сорваться и не выдать себя. Я продолжала кивать, записывать, мыть, жарить. Даже улыбалась.
— Вот видишь, — довольно говорила Антонина Петровна Виктору, — я её воспитываю, а она потом спасибо скажет.
Виктор неловко смеялся.
Фарс начался двадцать девятого декабря.
В дом начали привозить продукты. Ящики. Сумки. Кастрюли. Антонина Петровна командовала, как на складе.
— Куда ты несёшь майонез?! Это для салатов!
— А это чьё мясо? Подпиши!
— Не трогай холодец, он должен застывать при правильной температуре!
В какой-то момент племянник Витя — взрослый, бородатый мужчина — сел на табурет и спросил:
— А можно просто пиццу заказать?
Антонина Петровна посмотрела на него так, будто он предложил поджечь ёлку.
— В нашей семье так не принято.
Я отвернулась, чтобы не рассмеяться.
Вечером я сказала Виктору:
— Я завтра поеду с дочкой к подруге. На пару дней. Перед праздником отдохнуть.
Он даже не поднял глаз от телефона.
— Конечно. Только вернись пораньше тридцать первого, ладно? Мама сказала, что без тебя не справится.
Я кивнула.
Ночью мы с дочкой тихо собирали рюкзаки. Она шептала:
— Мам, мы правда едем к тёте Лене?
— Почти, — ответила я и поцеловала её в макушку.
Мы выехали рано утром. Антонина Петровна ещё спала. Я оставила записку на столе. Одну строчку.
«С Новым годом. Мы вернёмся после праздников».
Дорога была скользкая, но лёгкая. Я смеялась сама с собой. Впервые за много лет я не думала, кому что не понравится.
Когда мы приехали на турбазу, дочка ахнула:
— Мам, тут как в кино!
Домик был маленький, тёплый, с камином. Мы сварили какао, закутались в пледы и просто сидели. Телефон начал звонить уже через полчаса.
Антонина Петровна. Потом Виктор. Потом снова она.
Я смотрела, как экран загорается и гаснет, и чувствовала странное спокойствие.
Фарс достиг апогея вечером.
Мне написала золовка:
«Ты где?! Мама в истерике, гости едут, холодец не застыл, плита занята, дядя Саша перепутал комнаты и лёг к детям!»
Я представила этот хаос и рассмеялась вслух. Дочка тоже засмеялась, не понимая почему.
— Мам, ты счастливая?
Я задумалась.
— Да, — сказала я честно. — Очень.
За окном падал снег. Впереди был Новый год. И впервые — мой.
Новый год мы встретили тихо. Без курантов на всю громкость, без тостов «за семью» и без чьих-то указаний, как правильно резать салат. Я зажгла камин, поставила на стол мандарины, сыр и бутылку шампанского, которую купила по дороге — просто потому что захотелось.
Дочка уснула ещё до полуночи. Я укрыла её пледом и вышла на крыльцо. Снег падал медленно, будто кто-то сверху не торопился заканчивать этот год. Телефон лежал в кармане куртки. Он молчал уже третий час.
И в этом молчании было больше ответов, чем во всех разговорах за последние двенадцать лет.
Мы вернулись второго января.
Дом встретил нас странной тишиной и запахом вчерашней еды. В прихожей стояли чужие ботинки, перепутанные пары, один валенок и тапок с оленем. На вешалке висел пуховик Антонины Петровны — как напоминание, что всё это было не сном.
На кухне царил фарс в чистом виде.
В раковине громоздились кастрюли. На столе — засохший оливье, накрытый полотенцем. На холодильнике — список претензий, написанный знакомым почерком:
«1. Холодец пересолен
2. Рыба сухая
3. Хозяйка отсутствовала
4. Настроение испорчено»
Я сняла пальто и вдруг поняла, что мне смешно. Не горько. Не обидно. Именно смешно.
Виктор сидел в гостиной, сгорбившись, как школьник после вызова к директору.
— Ты могла бы предупредить, — начал он.
— Я предупредила, — спокойно ответила я. — Запиской.
— Мама плакала. Говорила, что ты её опозорила перед роднёй.
Я посмотрела ему в глаза.
— А ты? Ты хоть раз сказал, что это мой дом?
Он молчал.
Антонина Петровна появилась через минуту. Уже в пальто. Видимо, собиралась уезжать.
— Ну что, нагулялась? — сказала она. — Теперь понимаешь, что семья — это ответственность?
Я выпрямилась.
— Понимаю, — ответила я. — Поэтому дальше будет по-другому.
Она фыркнула.
— Это как же?
— Просто, — сказала я. — В нашем доме больше не будет двадцати двух гостей без моего согласия. Я не буду готовить на толпу. И если мне скажут, что я «должна», я уеду снова. Без объяснений.
Наступила пауза. Даже часы будто остановились.
Фарс завершился неожиданно.
Племянник Витя, тот самый с пиццей, вышел из комнаты и сказал:
— Честно? Лучший Новый год был у вас. Потому что вы сбежали. Мы хоть поняли, что перегнули.
Антонина Петровна побледнела.
Она уехала, хлопнув дверью. Без прощаний.
Виктор подошёл ко мне вечером.
— Я не знал, что тебе так тяжело.
— Знал, — ответила я. — Просто тебе было удобно не знать.
Он кивнул. Это был не конец. Но было начало.
В ту ночь я снова зажгла камин. Дочка спросила:
— Мам, мы теперь всегда будем встречать Новый год так, как ты хочешь?
Я улыбнулась.
— Да. Или вообще не будем встречать.
Она рассмеялась.
А я поняла главное: иногда, чтобы сохранить семью, нужно сначала уйти. И вернуться уже другим человеком. Хозяйкой не дома — себя.
