Мы наняли няню без долгих раздумий.
Алиса появилась в нашей жизни тихо — как тень, которая сначала кажется безобидной. Двадцать пять лет, аккуратная, спокойная, всегда в нейтральной одежде. Ни яркого макияжа, ни лишних слов. Она говорила мягко, почти шёпотом, словно боялась нарушить чей-то покой.
Сыну было семь.
И он… моментально к ней привязался.
Сначала я радовалась. Кирилл был замкнутым ребёнком, тяжело сходился с людьми. А тут — смеялся, тянулся к ней, ждал её по утрам у двери. Через неделю он стал спрашивать не «мама, ты придёшь?», а «Алиса сегодня будет?».
Через две — начались истерики.
— Мам, не уходи её! — кричал он, когда няня выходила в магазин или просто в ванную.
Он вцеплялся в её руку так, будто она могла исчезнуть навсегда. Его пальцы дрожали, дыхание сбивалось, глаза наполнялись паникой, не свойственной ребёнку.
— Она скоро вернётся, — успокаивала я, хотя внутри что-то неприятно сжималось.
Муж говорил, что я накручиваю себя.
«Ребёнку просто нужна стабильность», — повторял он.
Но меня настораживало другое.
Алиса никогда не уходила, не попрощавшись с Кириллом.
Никогда не позволяла ему быть без неё дольше пары минут.
Иногда я ловила её взгляд — пристальный, слишком внимательный. Будто она изучала не ребёнка, а что-то своё, личное.
Вчера всё изменилось.
Я искала зарядку в прихожей. Алиса была в комнате с Кириллом, дверь была приоткрыта, оттуда доносился его смех. Её сумка стояла у зеркала — простая, тёмная, без украшений.
Я не собиралась в ней рыться.
Честно.
Но молния была приоткрыта.
И я увидела уголок ламинированной карточки.
Почему-то сердце сразу ударило сильнее.
Я достала её — быстро, будто боялась передумать.
Это была фотография моего сына.
Не из школьного альбома.
Не семейный снимок.
Кирилл был запечатлён на детской площадке. В куртке, которую он носил два года назад. Я помнила этот день. Он тогда упал с качелей и плакал, а я утешала его, покупая горячий шоколад.
Эту фотографию делала я.
Но я точно знала — я её выбросила.
Руки задрожали.
Я перевернула снимок.
На обратной стороне аккуратным, ровным почерком были написаны два слова.
Я перечитывала их снова и снова, не веря глазам.
Холод прошёлся по позвоночнику, словно кто-то провёл ледяным пальцем.
Из комнаты раздался смех Кирилла.
Слишком громкий.
Слишком радостный.
А потом — шаги.
Я сунула фотографию обратно в сумку ровно в тот момент, когда Алиса вышла в прихожую и посмотрела на меня.
Её взгляд был спокойным.
Но в уголках губ появилась едва заметная улыбка.
— Всё в порядке? — спросила она.
Я кивнула.
Но внутри уже знала:
в нашем доме появился человек, который знает о моём сыне больше, чем должен.
После той находки я не могла смотреть на Алису прежними глазами.
Она продолжала вести себя так же спокойно: готовила Кириллу завтрак, помогала с уроками, тихо напевала, когда мыла посуду. Но теперь в каждом её движении мне мерещилось что-то выверенное, продуманное до мелочей. Слишком идеальное. Слишком правильное.
Я ждала момента, когда мы останемся наедине.
Но она будто чувствовала это — всегда держалась рядом с сыном. Даже в туалет он теперь ходил с открытой дверью, и она сидела на стуле в коридоре, словно сторож.
Вечером, когда я укладывала Кирилла спать, он вдруг прижался ко мне сильнее обычного.
— Мам… — прошептал он. — А если Алиса уйдёт… ты мне скажешь?
— Конечно, — ответила я, стараясь не показать дрожь в голосе. — Почему ты спрашиваешь?
Он замялся, водя пальцем по одеялу.
— Она сказала, что люди иногда исчезают. Навсегда.
У меня перехватило дыхание.
— Что именно она сказала? — осторожно уточнила я.
Кирилл пожал плечами, будто это было что-то обыденное.
— Что некоторые дети теряют мам… а потом находят новых. Даже лучше прежних.
Эти слова ударили сильнее, чем пощёчина.
Я поцеловала сына, выключила свет и вышла из комнаты, ощущая, как внутри нарастает паника. Алиса стояла на кухне и мыла кружки. Услышав мои шаги, она обернулась.
— Он уснул? — спросила она.
— Да, — ответила я. — Алиса… можно поговорить?
Она кивнула.
И впервые за всё время я заметила в её взгляде напряжение.
Мы сели за стол. Между нами — лампа с тёплым светом, но мне казалось, что вокруг сгущается темнота.
— Вы давно знаете моего сына? — спросила я прямо.
Она медленно поставила кружку.
— Достаточно, — ответила она.
— Что это значит?
— Я наблюдала за ним задолго до того, как вы разместили объявление.
У меня закружилась голова.
— Вы следили за моим ребёнком?!
— Нет, — спокойно возразила она. — Я берегла его.
Я вскочила.
— Это безумие. Завтра вы уходите.
Она не повысила голос. Не встала. Просто посмотрела на меня так, будто жалела.
— Он не переживёт этого, — тихо сказала она. — Вы уже видели, как он реагирует.
— Это ненормально! — почти закричала я. — Вы внушили ему зависимость!
Тогда она наклонилась вперёд и произнесла фразу, от которой у меня подкосились ноги:
— Вы уверены, что он ваш?
Я рассмеялась. Нервно. Истерику было уже не остановить.
— Вы больны, — прошептала я. — Немедленно покиньте мой дом.
Она поднялась.
И впервые за всё время её голос дрогнул.
— Семь лет назад в роддоме произошла ошибка. Девочка умерла. Мальчик выжил.
— Она посмотрела мне прямо в глаза. — Я была той девочкой.
В этот момент из детской раздался голос Кирилла:
— Алиса… ты здесь?
Она повернулась к двери.
И я увидела в её глазах не безумие.
А отчаянную, болезненную любовь.
Я стояла посреди кухни и не могла пошевелиться.
Слова Алисы продолжали звучать в голове, как эхо в пустом колодце.
«Я была той девочкой».
Это было невозможно.
Абсурдно.
Чудовищно.
— Ты… врёшь, — выдавила я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Это бред. Манипуляция.
Алиса медленно повернулась ко мне спиной и посмотрела в коридор, где стоял Кирилл. Он держался за дверной косяк и смотрел на нас широко раскрытыми глазами.
— Иди в комнату, — мягко сказала она. — Пожалуйста.
Он не двинулся.
— Мам? — голос дрожал. — Почему ты кричишь на Алису?
Я бросилась к сыну и обняла его так крепко, что он вскрикнул.
— Всё хорошо, — прошептала я. — Всё хорошо. Иди.
Когда дверь детской закрылась, я повернулась к ней.
— Вы немедленно уходите. Я вызываю полицию.
Она кивнула.
Слишком спокойно.
— Я знала, что так будет, — сказала она. — Но он должен был узнать правду. Хотя бы частично.
— Какую правду?! — закричала я.
Алиса опустила взгляд и заговорила тише:
— Моя мать умерла при родах. Мне сказали, что ребёнок не выжил. Но через годы я нашла медсестру. Она была пьяна. Она плакала. И сказала, что детей перепутали. Что мальчика отдали другой женщине, потому что её ребёнок умер.
— Это… — я задыхалась. — Это не доказательство!
— Я сделала тест ДНК, — перебила она. — По вашему выброшенному стаканчику. Простите.
Мир качнулся.
— Совпадение — девяносто девять процентов, — продолжила она. — Он мой брат. Единственный родной человек.
Я смотрела на неё и вдруг поняла: она верит в это всем сердцем.
И именно поэтому она опасна.
— Даже если… если это правда, — сказала я, — вы не имели права вторгаться в нашу жизнь. Вы травмировали моего сына.
— Я дала ему любовь, — прошептала она. — Настоящую. Ту, которой у меня никогда не было.
В этот момент я услышала, как щёлкнул замок входной двери.
Муж.
Он вошёл и замер, увидев нас.
Через час в доме были полиция и скорая. Алиса не сопротивлялась. Только попросила разрешения попрощаться с Кириллом.
Я отказала.
Когда её уводили, она посмотрела на меня в последний раз.
— Он всё равно будет чувствовать пустоту, — сказала она. — Потому что правда всегда находит дорогу.
Прошло три месяца.
Кирилл стал другим. Он часто спрашивал, вернётся ли Алиса. Иногда плакал по ночам. Мы ходили к психологу. Я держалась. Я должна была.
Тест ДНК, который назначили официально, не подтвердил родство.
Ошибка. Самообман. Болезнь.
Но иногда я нахожу Кирилла в комнате, сидящего с фотографией в руках. Той самой.
Он смотрит на неё и шепчет:
— Она всё равно меня любила.
И тогда мне становится страшно.
Потому что я не уверена, кого именно он вспоминает — няню…
Или ту часть себя, которую она успела у него забрать.
