Я ехал в обычной подмосковной электричке — той самой, где запахи смешиваются так, будто кто-то варит борщ, жарит котлеты и одновременно сушит носки. Люди сидели уставшие, каждый в своём маленьком мирке: кто в телефоне, кто в окне, кто в собственных мыслях о том, как дожить до вечера.
На следующей станции дверь с лязгом распахнулась, и в вагон вошёл он.
Бомж.
Лет тридцать, не больше. Лицо всё в синяках, опухшее, будто его не просто били, а били с чувством, с расстановкой. Глаза — мутные, но не пьяные. Скорее голодные. Одет был в куртку, когда-то бывшую чёрной, а теперь неопределённого цвета, как настроение у людей в понедельник утром.
Он постоял секунду, оглядел вагон — не нагло, не вызывающе, а будто извиняясь за своё существование — и заговорил:
— Люди добрые… три дня не ел. Честное слово.
Голос был хриплый, но без фальши. Не театральный, не заученный.
— Красть не могу… — продолжил он, — сил убегать нет. А кушать хочется страшно. Помогите, кто чем сможет.
И замолчал. Не стал давить, не стал повторять. Просто стоял и ждал.
И тут случилось странное.
Народ начал доставать кошельки.
Не демонстративно, не с показным благородством. Кто-то дал десятку, кто-то двадцать, кто-то сотню. Женщина в пуховике, тяжело вздохнув, отдала целую купюру и пробормотала: «На, хоть суп поешь…»
Минуты не прошло — в его ладони лежало рублей пятьсот. Для электрички — почти состояние.
Бомж растерянно улыбнулся. Не широко, не радостно — так улыбаются люди, которым неожиданно повезло, но они боятся, что это ошибка.
— Спасибо вам… — тихо сказал он. — Дай вам Бог…
И в этот момент…
— А НУ СТОЙ!!!
Крик разорвал вагон, как тормоза на полной скорости.
С самого конца вагона, от окна, вскочил мужик мрачного вида. Лет сорок пять, куртка дорогая, лицо жёсткое, будто его вырезали топором. Он смотрел на бомжа так, как смотрят не на человека, а на насекомое.
— Ты что тут, артист погорелого театра?! — заорал он. — Думаешь, самый умный?!
Вагон замер. Даже электричка будто ехать стала тише.
Бомж вздрогнул.
— Я… я ничего… — пробормотал он, сжимая деньги.
— ДЕНЬГИ ОТДАЙ! — мужик сделал шаг вперёд. — Знаем мы вас! Сегодня не ел, завтра на бутылку, послезавтра снова «люди добрые»!
— Мужчина, — попыталась вмешаться пожилая женщина, — ну если дали…
— Вот из-за таких, как вы, они и плодятся! — рявкнул он, размахивая рукой. — Я налоги плачу, а этот… этот!
Бомж попятился. Его плечи сжались, он стал меньше, словно хотел исчезнуть между сиденьями.
— Я не пью… — тихо сказал он. — Честно…
— ВСЕ ВЫ ТАК ГОВОРИТЕ!
И тут вдруг произошло нечто совершенно неожиданное.
С дальнего сиденья раздался смешок.
— Ну ты даёшь, начальник… — протянул кто-то. — Прямо суд Линча в электричке.
Люди начали шевелиться. Кто-то отвёл глаза. Кто-то наоборот — выпрямился.
А бомж стоял посреди вагона с зажатыми в кулаке деньгами и выглядел так, будто сейчас либо заплачет, либо ударит — и сам не знал, что страшнее.
Электричка мчалась дальше.
А напряжение в вагоне стало таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом.
Вагон зашумел, словно улей, в который ткнули палкой. Люди больше не сидели спокойно — кто-то шептался, кто-то косился, кто-то делал вид, что его это вообще не касается, но уши у всех были направлены в одну сторону.
Мрачный мужик стоял посреди прохода, тяжело дышал и явно наслаждался вниманием.
— Думаете, я злой? — процедил он. — Думаете, мне жалко? Да я таких, как он, десятками видел!
Он ткнул пальцем в бомжа, будто обвинительный приговор.
— Сегодня он голодный, завтра у вас телефон сопрут, а потом будете плакать!
— Да никто ничего не крадёт! — вдруг пискнула девушка лет двадцати, с наушниками на шее. — Он же сам сказал…
— СКАЗАЛ! — перебил мужик. — Ты ещё верь всему, что по телевизору говорят!
В этот момент случилось нечто почти комичное.
Бомж чихнул.
Громко. С надрывом. Так, что у него из носа вылетел кусок ваты, аккуратно засунутый туда вместо тампона. Вагон вздрогнул, а напряжение на секунду лопнуло, как мыльный пузырь.
— Господи… — кто-то прыснул со смеху.
Бомж покраснел, судорожно запихнул вату обратно и пробормотал:
— Простите…
Мрачный мужик поморщился, словно его облили чем-то липким.
— Вот! — торжествующе сказал он. — Театр одного актёра!
— А ты сам-то кто? — вдруг раздался хриплый голос.
Все обернулись.
Сидящий у окна мужчина лет пятидесяти, в простой куртке, с аккуратной щетиной, медленно поднялся. Говорил он спокойно, почти лениво, но в этом спокойствии было что-то опасное.
— Ты кто такой, чтобы тут суд устраивать?
— А ты кто такой? — огрызнулся мрачный.
— А я, — мужчина усмехнулся, — тот, кто вчера этого «артиста», как ты выразился, из-под колёс вытаскивал.
Вагон притих.
— Шёл он, — продолжил мужчина, — шатался. Не от пьянки. От голода. Упал прямо на рельсы. Я бы не полез — поезд уже сигналил. Но полез.
Он посмотрел на бомжа.
— Помнишь?
Бомж поднял глаза. В них вдруг появилась жизнь.
— Вы… вы… — он кивнул. — Это вы… руку порезали…
Мужчина показал ладонь — на ней действительно виднелся свежий шрам.
— А теперь ты орёшь, — он повернулся к мрачному, — и требуешь деньги отдать. Ты вообще в курсе, что иногда человек не выбирает, кем ему быть?
Мрачный мужик побледнел.
— Все вы жалостливые… — буркнул он. — А потом сами же страдаете.
— Страдать можно по-разному, — отозвалась та самая пожилая женщина. — А совесть, сынок, если потерял — уже не найдёшь.
Кто-то хлопнул. Один раз. Потом второй.
Бомж стоял, не зная, куда себя деть. Деньги дрожали у него в руках.
— Я… — он сглотнул. — Я могу уйти. Правда. Мне хватит…
— Сядь, — неожиданно сказал мужчина со шрамом. — До следующей станции ещё ехать.
Бомж послушно сел на край сиденья, будто школьник, которого поставили к доске.
Мрачный мужик фыркнул, развернулся и пошёл обратно, бурча что-то про «добреньких идиотов». Но теперь в его голосе уже не было уверенности.
Электричка качнулась, поехала дальше.
Люди снова начали дышать.
А бомж вдруг тихо рассмеялся.
— Смешно… — сказал он. — Я раньше тоже думал, что со мной такого не случится.
— А что случилось? — спросила девушка с наушниками.
Он посмотрел в окно.
— Жена умерла. Работу сократили. Квартиру потерял. А потом как-то… покатилось.
Вагон слушал. Даже мрачный мужик, хоть и делал вид, что не слышит.
Но никто ещё не знал, что на следующей станции эта история примет совсем другой оборот.
Электричка начала сбавлять ход. За окном замелькали серые дома, ржавые гаражи и одинокая табличка станции, будто нарисованная специально для таких историй — без ярких красок и надежд.
Бомж всё ещё сидел на краю сиденья, ссутулившись. Деньги он аккуратно сложил и держал в кармане, словно боялся, что их снова отнимут — или что они исчезнут сами.
— Тут мне выходить… — тихо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.
— А куда ты пойдёшь? — спросила пожилая женщина, та самая, что первая дала ему купюру.
Он пожал плечами.
— Тут ночлежка рядом. Если повезёт — пустят.
Двери с шипением начали открываться, и в этот момент произошло то, чего никто не ожидал.
Мрачный мужик вдруг поднялся со своего места.
Встал медленно, будто каждое движение давалось ему через силу. Прошёл по проходу и остановился прямо перед бомжом. Вагон снова замер.
— Слушай… — сказал он уже без крика. — Ты это… извини.
Слово «извини» прозвучало так неуверенно, будто он сам не верил, что произнёс его вслух.
— Я… — он кашлянул. — У меня брат был. Спился. Я его тянул, тянул… а потом плюнул. Через год похоронил.
Он опустил глаза.
— Когда тебя увидел — как будто его снова увидел. Вот и сорвало.
Вагон молчал. Даже бомж не сразу нашёлся, что сказать.
— Ничего… — наконец произнёс он. — Понимаю.
Мрачный мужик полез в карман, достал купюру и неловко протянул.
— Возьми. На еду. Не на водку. Понял?
Бомж кивнул. Глаза у него блестели.
— Спасибо…
И тут фарс всё-таки догнал эту историю.
— Мужики! — вдруг заорал кто-то с другого конца вагона. — А вы вообще заметили, что это контролёры заходят?!
Как по команде, половина пассажиров вздрогнула. Кто-то вскочил, кто-то полез за билетами, кто-то стал лихорадочно искать карманы.
Контролёры вошли — две женщины с такими лицами, будто они давно перестали верить в человечество.
— Билеты предъявляем, — устало сказала одна.
Бомж медленно поднялся.
— У меня… нет билета.
Контролёрша уже открыла рот, чтобы начать привычную тираду, но мужчина со шрамом вдруг шагнул вперёд.
— Я за него заплачу.
— И я, — сказала пожилая женщина.
— Да чего там, — махнула рукой девушка с наушниками, — я тоже скину.
Контролёрша растерялась.
— Да ладно вам… — пробормотала она и вдруг улыбнулась. — Проходи уж. Только больше не попадайся.
Бомж стоял посреди вагона и не знал, смеяться ему или плакать.
— Я… — он замялся. — Я постараюсь выбраться. Честно.
— Постарайся, — сказал мужчина со шрамом. — А если нет — всё равно живи.
Двери закрылись. Электричка тронулась.
Бомж остался на платформе. Он стоял и смотрел вслед уходящему поезду, а потом вдруг расправил плечи. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно.
В вагоне снова воцарилась привычная тишина. Люди вернулись в телефоны, в окна, в свои мысли.
Только каждый теперь знал — иногда билет до совести продаётся без кассы. И оплатить его можно только самому.
