Когда «потом» становится «никогда»

Я стоял в коридоре школы, сжимая кулаки так сильно, что побелели костяшки.
В голове всё ещё звенел голос моей семилетней Маши, дрожащий, сорванный слезами:

— Папа… она сказала, что ты, наверное, жалеешь, что я у тебя есть…

Я даже не сразу понял смысл этих слов. Они будто застряли где-то между сердцем и горлом, не давая вдохнуть. Кто? Учительница? Женщина, которой я доверял самое дорогое?

Я ворвался в класс, готовый к скандалу, к крику, к обвинениям. Готов был сорваться, сказать лишнее, написать жалобу, устроить разнос. Но вместо ожидаемого напряжения меня встретила тишина. Учительница — невысокая, уставшая женщина лет сорока — подняла на меня спокойные глаза.

— Вы папа Маши? — спросила она тихо.

— Да. И я хочу знать, как вы посмели сказать моей дочери такие слова! — голос у меня дрожал от ярости.

Она не стала оправдываться. Не повысила голос. Только вздохнула и произнесла фразу, которая сбила меня с ног:

— А вы заглядывали в рюкзак своей дочери?

Я растерялся.

— Простите?.. — переспросил я.

Она подошла к парте, где висел розовый рюкзак с потёртым зайцем. Медленно расстегнула молнию. Я вдруг почувствовал себя школьником, которого вызывают к доске за то, чего он не делал… или делал, но не помнит.

Учительница достала оттуда скомканный лист бумаги.

— Это я нашла сегодня на полу под партой Маши, — сказала она и аккуратно расправила лист.

Это был рисунок. Детский. Карандашами.
На нём — девочка с большими глазами стоит одна. А рядом — мужчина, отвернувшийся спиной. Между ними — жирная чёрная линия.
Сверху кривыми буквами было написано:

«Папе некогда»

У меня пересохло во рту.

— Это… не так, — прошептал я. — Я… я работаю. Я стараюсь.

— Я не говорила, что вы плохой отец, — мягко ответила учительница. — Я сказала Маше, что иногда взрослые жалеют не о детях… а о том, что не умеют вовремя быть рядом.

Мне стало стыдно. По-настоящему. До боли.

Перед глазами всплыли сцены, которые я так старательно игнорировал:
Маша тянет меня за рукав — «папа, посмотри», а я отвечаю: «потом».
Маша приносит рисунок — я киваю, не отрываясь от телефона.
Маша засыпает на диване, пока я «ещё пять минут» дописываю отчёт.

— Она плакала сегодня, — добавила учительница. — Не из-за моих слов. Из-за того, что думает, будто мешает вам.

Мне стало тяжело дышать.

— Почему вы сразу мне не сказали? — спросил я, уже без злости.

— Потому что некоторые отцы слышат только тогда, когда приходят разбираться, — ответила она честно.

Я вышел из класса другим человеком.
В коридоре меня ждала Маша. Она смотрела на меня настороженно, словно не знала, можно ли снова подойти.

Я присел перед ней на корточки.

— Маш… прости меня. Я никогда, слышишь, никогда не жалею, что ты у меня есть.

Она молчала. Потом осторожно обняла меня за шею.

И в этот момент я понял: если я сейчас снова всё испорчу — второго шанса может не быть.

Дорога домой прошла в странной тишине.
Маша сидела на заднем сиденье, болтая ногами, и молчала. Обычно она без умолку рассказывала про школу, подружек, кота Марсика, который снова залез в её портфель. А тут — ни слова.

Я ловил себя на том, что каждые пару минут смотрю в зеркало заднего вида, будто проверяю: она здесь? Не исчезла? Не отдалилась ли навсегда?

— Пап… — наконец сказала она, когда мы подъехали к дому.
— Да, солнышко?
— Ты сейчас опять будешь работать?

Этот вопрос ударил сильнее, чем слова учительницы.

— Нет, — ответил я слишком поспешно. — Сегодня я только твой.

Она недоверчиво прищурилась. Семилетние дети умеют так смотреть, будто сканируют тебя на честность.

Дома всё пошло не по плану. Я решил «быть идеальным отцом»: приготовить ужин, помочь с уроками, поиграть. Но реальность внесла коррективы.

Я сжёг макароны. Дважды.
Маша хихикала, сидя за столом.

— Пап, ты что, забыл, что воду надо наливать?
— Я… экспериментировал, — пробормотал я.
— Понятно. Опасный эксперимент, — сказала она с серьёзным видом, и мы оба рассмеялись.

Этот смех был неловким, но тёплым. Как первый шаг по тонкому льду.

Потом были уроки. Я вдруг понял, что не помню, как объяснять вычитание с переходом через десяток. Мы оба зависли над тетрадью.

— Пап, а ты точно взрослый? — спросила Маша.
— Иногда сам сомневаюсь, — честно признался я.

Она рассмеялась так заразительно, что у меня защипало в глазах.

Позже, когда Маша рисовала за столом, я вспомнил слова учительницы.

— Маш… — начал я осторожно. — А почему ты нарисовала тот рисунок?

Она замерла. Карандаш завис в воздухе.

— Я не хотела, чтобы ты видел, — тихо сказала она.
— Но я увидел. И мне важно понять.

Она пожала плечами.

— Ты всё время занят. Когда я прихожу к тебе, ты говоришь: «Потом». А потом… потом уже поздно.

Каждое её слово было как маленький гвоздь.

— А ты думаешь, что я жалею, что ты у меня есть? — спросил я, боясь ответа.

Маша опустила глаза.

— Иногда… да.

Я сел рядом с ней прямо на пол.

— Слушай меня внимательно, хорошо? — сказал я. — Я могу жалеть о многом. О том, что мало сплю. Что устаю. Что иногда злюсь. Но о тебе — никогда. Ты — лучшее, что со мной случалось.

Она долго молчала. Потом вдруг спросила:

— А тогда почему в рюкзаке было ещё то письмо?

Я похолодел.

— Какое письмо?
— Ну… то, которое ты туда положил.

— Я ничего не клал, — растерянно сказал я.

Маша встала, подошла к рюкзаку, снова расстегнула молнию и достала маленький конверт. Помятый. Без адреса.

— Вот, — сказала она. — Я думала, ты знаешь.

Я узнал его сразу.
Это было письмо из банка. С уведомлением о задолженности. То самое, которое я сунул в рюкзак, когда утром торопился и не хотел, чтобы она видела.

— Я прочитала, — призналась Маша. — Там было написано, что ты всё время должен и должен… И я подумала, что из-за меня.

У меня задрожали руки.

— Нет, Маш. Это взрослые дела. Ты тут ни при чём.

Она вдруг расплакалась. Навзрыд. По-настоящему.

— Я просто хочу, чтобы ты иногда был со мной, — сквозь слёзы сказала она.

Я прижал её к себе и понял: никакая работа, никакие долги не стоят этих слёз.

В тот вечер я впервые за долгое время выключил телефон.
Не на беззвучный.
А совсем.