Лариса долго сидела с телефоном в руке, не в силах пошевелиться. Голос нотариуса уже стих, связь оборвалась, а слова продолжали звенеть в голове, как удары молотка по пустому металлу.
Тётя. Наследство. Срочно.
Она медленно села на кровати, обхватив живот руками. Там, внутри, уже была жизнь. Маленькая, хрупкая, беззащитная. И абсолютно ненужная, если верить Коле. Она горько усмехнулась. Ирония судьбы была жестокой: всю жизнь быть сиротой — и вдруг объявляется родственница. Именно сейчас. Именно тогда, когда она решила, что больше не может.
Ночь прошла без сна. Лариса ворочалась, вспоминая детство — длинные коридоры детдома, запах манной каши, одинаковые куртки и одинаковые судьбы. Она привыкла не задавать вопросов. Не ждать. Не надеяться. Но теперь прошлое само постучалось в её дверь.
Утром она всё же поехала к нотариусу. Не из любопытства — из упрямства. Если судьба решила добить её окончательно, она хотела смотреть ей в глаза.
Кабинет был маленький, душный, с пожелтевшими папками и портретом президента на стене. Нотариус — мужчина лет пятидесяти с усталым взглядом — внимательно посмотрел на неё поверх очков.
— Вы действительно не знали Нину Васильевну? — спросил он.
Лариса покачала головой.
— Я выросла в детском доме. У меня не было никого.
Он вздохнул, словно ожидал этого ответа, и протянул ей папку.
— Нина Васильевна была вашей родной тётей. Сестрой вашей матери. После того, как ваша мать отказалась от вас, она пыталась оформить опеку. Но ей отказали — из-за состояния здоровья и жилья.
Слова резанули больнее ножа.
— Она… хотела меня забрать? — хрипло спросила Лариса.
— Да. И всю жизнь вас искала. Писала запросы, откладывала деньги. Перед смертью оставила завещание.
Лариса слушала, и внутри что-то ломалось. Медленно. С треском.
Ей досталась квартира. Старая, в панельном доме на окраине. Небольшая. Запущенная. Но — её. И банковский счёт. Небольшой, но достаточный, чтобы не делать аборт.
Эта мысль пришла внезапно, пугающе ясно.
Она вышла из нотариальной конторы, сжимая документы так, будто их могли отобрать. Мир вокруг шумел, люди спешили по своим делам, а она стояла посреди тротуара и впервые за много лет плакала не от боли, а от странной, щемящей растерянности.
Если бы она была рядом…
Если бы я знала…
В тот же день Лариса поехала смотреть квартиру. Дверь скрипнула, впуская её внутрь. Пыль. Старый диван. Икона на стене. И запах — не затхлый, а тёплый. Домашний.
На кухонном столе лежала аккуратно сложенная записка. Почерк — дрожащий, старческий.
«Ларочка. Если ты читаешь это — значит, я не успела сказать тебе главное. Ты не одна. Никогда не была. Прости, что не смогла быть рядом. Живи. И сохрани жизнь, если сможешь…»
Лариса опустилась на стул. Руки тряслись. В голове метались мысли: аборт, страх, одиночество, Коля, работа, ребёнок, будущее.
И тогда, в этой пустой кухне, она приняла решение.
Кошмарное. Страшное. Единственное, которое, как ей казалось, позволит выстоять.
Она решила солгать.
Солгать всему миру.
Солгать ради ребёнка.
Но она ещё не знала, какую цену придётся заплатить за этот выбор…
Лариса проснулась на рассвете, будто от толчка. Сердце колотилось так, словно она бежала, не разбирая дороги. В голове вновь и вновь звучали слова из записки тёти: «Сохрани жизнь, если сможешь…»
Она встала, медленно подошла к зеркалу и долго смотрела на своё отражение. Лицо осунулось, глаза потемнели, но в них появилось что-то новое — упрямство, граничащее с отчаянием. Она положила ладонь на живот.
— Если я тебя оставлю… — прошептала она, — нам обоим будет ад.
Это была не слабость. Это был расчёт. Такой же холодный, каким она жила всю жизнь. Государство не помогает сиротам. Работу учительницы легко потерять. Беременность без мужа — клеймо. Жалость, шёпот за спиной, увольнение «по сокращению». Она видела это десятки раз — у матерей своих учеников.
И тогда в её голове окончательно оформился план.
Она решила придумать отца ребёнка.
Нет, не абстрактного. Настоящего. Бумажного. С фамилией, штампом, фотографией. Лариса понимала: если общество хочет лжи — она даст ему идеальную ложь.
Через неделю она стояла у здания ЗАГСа, сжимая в руках папку с документами. Рядом — мужчина лет сорока пяти. Алексей Сергеевич. Вдовец. Без детей. Без особых иллюзий. Они познакомились через знакомую риелтора, когда Лариса оформляла квартиру тёти. Он помог с бумагами, потом — с ремонтом. Немногословный, спокойный, с усталым взглядом человека, которого жизнь уже ломала.
— Вы уверены? — спросил он в тот день, когда она предложила сделку. — Я не прошу любви. Я прошу честности.
— Честность невозможна, — ответила Лариса тихо. — Возможен только договор.
Он долго молчал, а потом кивнул.
— Мне тоже есть что терять. Пусть будет так.
Фиктивный брак. Отдельные комнаты. Совместная легенда: поздняя любовь, внезапная беременность, счастье. Всё выглядело настолько правдоподобно, что даже Лариса иногда ловила себя на мысли — а вдруг?
Но ночью она плакала. Беззвучно. В подушку. Потому что ложь, какой бы продуманной она ни была, всё равно давила на грудь, не давая дышать.
Самым страшным стал разговор с директором школы.
— Лариса Андреевна, — сказала та, разглядывая свидетельство о браке, — вы нас удивили. Мы думали, вы… другая.
Лариса натянуто улыбнулась.
— Люди иногда ошибаются.
Она вышла из кабинета на ватных ногах. Ложь сработала. Но радости не было. Только усталость.
Через месяц её нашёл Коля.
Он позвонил сам.
— Слышал, ты замуж выскочила? — усмехнулся он. — Быстро ты, конечно.
— Ты звонишь зря, — спокойно ответила Лариса.
— А ребёнок? — вдруг спросил он. — Мой?
Эти два слова пробили её броню.
— Нет, — сказала она твёрдо. — Ты к моей жизни больше не имеешь отношения.
Он замолчал. Потом выругался и бросил трубку.
Лариса медленно опустилась на диван. Руки дрожали. Она поняла: её ложь уже начала жить собственной жизнью. И остановить её будет невозможно.
Алексей вечером молча налил ей чаю.
— Он звонил? — спросил он, не глядя.
— Да.
— Значит, скоро всё усложнится, — вздохнул он. — Готовы?
Лариса посмотрела на него и впервые за долгое время сказала правду.
— Я боюсь.
Он кивнул.
— Я тоже.
И в этот момент она осознала: самое страшное впереди. Потому что ребёнок рождался не только в её теле — он рождался на фундаменте лжи.
Схватки начались ночью. Резко. Без предупреждения. Лариса согнулась пополам прямо в коридоре квартиры, цепляясь за стену, и впервые за всю беременность закричала — не от боли, от страха. Алексей подхватил её на руки, торопливо накидывая куртку.
— Всё будет хорошо, — повторял он, будто заклинание. — Слышишь? Всё будет хорошо.
Но он лгал. И они оба это знали.
Роды были тяжёлыми. Долгими. В какой-то момент Лариса перестала чувствовать время, пространство, себя. Был только крик, пот, белый свет ламп и мысль, бьющаяся в голове: если я умру — он останется сиротой. Эта мысль была страшнее боли.
Когда раздался первый крик ребёнка, Лариса заплакала. Не сдерживаясь. Навзрыд. Мальчик. Маленький. Тёплый. Настоящий. Её.
— Здравствуй… — прошептала она, прижимая его к груди. — Прости меня заранее.
Через два дня в палату вошёл Коля.
Она сразу его узнала. По походке. По самодовольному выражению лица. Он постарел, осунулся, но всё равно был уверен в себе.
— Ну здравствуй, семейка, — хмыкнул он. — Я всё проверил. Сроки сходятся. Это мой сын.
Алексей побледнел.
— Выйди, — тихо сказал он.
— Не выйду, — ухмыльнулся Коля. — Я имею право.
Лариса посмотрела на него долго и внимательно. И вдруг поняла: больше бояться нечего. Худшее уже произошло. Ложь исчерпала себя.
— Он прав, — сказала она тихо. — Это его ребёнок.
В палате повисла тишина.
— Что? — Алексей медленно повернулся к ней.
— Прости, — прошептала Лариса. — Я солгала. С самого начала. Брак. Беременность. Всё.
Коля победно усмехнулся.
— Ну вот. А теперь поговорим по-взрослому.
Алексей подошёл к кровати, посмотрел на ребёнка. Потом — на Ларису.
— Ты хотела, чтобы я ушёл? — спросил он спокойно.
Она покачала головой, захлёбываясь слезами.
— Я хотела выжить.
Он молчал долго. Потом повернулся к Коле.
— А ты чего хочешь?
— Деньги, — не скрывая, ответил тот. — Или я подам в суд. Заберу пацана.
Лариса закричала. Впервые — не сдерживаясь. Врачи вбежали, поднялся шум.
Через неделю был суд.
Коля пришёл пьяный. Опоздал. Путался в показаниях. Алименты он платить не собирался, ответственности боялся больше всего на свете. А Алексей принёс справки, характеристики, заявление об усыновлении. И сказал всего одну фразу:
— Этот ребёнок уже мой. Не по крови — по выбору.
Судья долго смотрела на Ларису.
— Вы понимаете, что солгали? — спросила она.
— Да, — ответила Лариса. — Но если бы не солгала — моего сына бы не было.
Решение огласили через час.
Колин иск отклонили. Алексея признали отцом по усыновлению.
Когда они вышли из здания суда, Лариса не выдержала и упала на колени прямо на ступенях.
— Я не заслуживаю этого… — шептала она.
Алексей поднял её.
— Я тоже так думал. Но жизнь иногда даёт шанс тем, кто выстоял.
Вечером она укачивала сына в той самой квартире тёти. На стене висела старая икона. Лариса тихо сказала:
— Спасибо… Я справилась. Мы справились.
И впервые за всю жизнь она знала: она больше не сирота.
