Петя остановился посреди коридора, прислушиваясь. Квартира действительно была пугающе тихой — ни звука воды, ни шороха шагов, ни привычного скрипа половиц. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать. Это было не похоже на Антонину. Она всегда чем-то занималась: стирала, готовила, слушала радио, напевая себе под нос.
— Вот! — торжествующе прошипела мать. — Нет её! Специально ушла, чтобы нас унизить!
— Мам, подожди, — устало ответил Петя, снимая куртку. — Давайте сначала разберёмся.
Он прошёл на кухню. На столе стояла остывшая кружка с чаем, рядом — недоеденный бутерброд. Петя нахмурился. Это было странно. Антонина никогда не оставляла еду просто так.
— Ой, смотрите, — отец осторожно опустился на стул. — Значит, была дома.
Мать всплеснула руками:
— Вот именно! Была и не открыла! Это что, не хамство?!
Петя молчал. В груди нарастало неприятное чувство, смесь раздражения и тревоги. Он прошёл в спальню. Кровать была не заправлена, на стуле лежал халат Антонины. Телефона нигде не было.
— Петя! — донёсся голос матери из коридора. — Ты в курсе, что она мои полотенца переложила? Я всегда клала их на верхнюю полку!
— Мам… — Петя провёл рукой по лицу. — Сейчас не до полотенец.
Он вернулся в коридор и заметил на тумбочке сложенный вдвое лист бумаги. Сердце ёкнуло. Он взял записку и развернул.
«Петя, я ушла прогуляться. Телефон сел. Вернусь позже. Нам нужно поговорить.»
Всего несколько строк, но они почему-то резанули сильнее, чем материн визг. «Нам нужно поговорить» — Антонина редко писала такие фразы без причины.
— Ну что там? — нетерпеливо спросила мать, заглядывая через плечо.
— Она… вышла, — коротко ответил Петя, убирая записку в карман.
— Вышла?! — возмутилась мать. — А мы, значит, под дверью стой! Нет, ты только подумай!
Отец кашлянул, пытаясь разрядить обстановку:
— Антонина девушка тихая… Может, не слышала звонок?
— Тихая?! — мать фыркнула. — Да она просто хитрая!
Петя почувствовал, как в нём закипает злость. Не только на мать, но и на себя. Он слишком долго делал вид, что ничего не происходит, что мелкие уколы, замечания и «случайные» обиды — это норма.
— Мам, — сказал он твёрдо. — Давайте без криков. Она вернётся, и мы поговорим все вместе.
— О, конечно, — язвительно протянула мать. — Ты, как всегда, на её стороне.
В этот момент в замке щёлкнул ключ.
Все трое замерли.
Дверь медленно открылась, и на пороге появилась Антонина — с покрасневшими глазами, растрёпанными волосами и пакетом из магазина в руках. Увидев свекровь и свёкра, она остановилась, словно наткнулась на стену.
— А… вы уже внутри, — тихо сказала она.
Тишина стала ещё гуще.
Антонина медленно закрыла за собой дверь, поставила пакет на пол и сняла куртку. Руки у неё дрожали, но голос оставался удивительно спокойным. Это спокойствие почему-то раздражало мать Пети сильнее любого крика.
— Ну наконец-то! — язвительно бросила свекровь. — Мы тут уже час стоим, как чужие люди, а ты, значит, по магазинам гуляешь?
Антонина глубоко вздохнула и подняла глаза на Петю. Взгляд был тяжёлым, уставшим, в нём читалась просьба — не вмешиваться сразу, дать ей сказать.
— Я не гуляла, — тихо ответила она. — Мне нужно было выйти. Просто выйти.
— От проблем бегают, — тут же вставила мать. — Нормальные жёны так не поступают.
— Мам, — Петя сделал шаг вперёд. — Давай без этого.
Антонина слабо усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья.
— Нет, Петя, пусть говорит, — сказала она. — Я давно поняла, что молчание здесь воспринимается как слабость.
Отец неловко поёрзал на месте, постукивая тростью по полу.
— Антонина, мы не хотели скандала, — пробормотал он. — Просто за вещами заехали…
— За вещами? — Антонина резко повернулась к нему. — А кто вам сказал, что вы можете приходить без предупреждения? Кто решил, что эта квартира — проходной двор?
Мать вспыхнула:
— Да ты посмотри на неё! Петя, ты слышишь, как она с нами разговаривает?!
— Я слышу, — устало ответил Петя. — И, если честно, я хочу понять, что происходит.
Антонина подошла к окну, несколько секунд молчала, собираясь с мыслями. Потом обернулась.
— Хорошо. Тогда слушайте. Я не открыла дверь не из вредности. Я не открыла, потому что устала. Потому что каждый ваш визит — это проверка. Моей еды, моих вещей, моей жизни. Я устала слышать, что «я не так готовлю», «не так стираю», «не так живу».
— Ой, началось, — фыркнула мать. — Мы тебе советы даём!
— Нет, — голос Антонины дрогнул. — Вы меня ломаете.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Даже мать на мгновение замолчала.
— Я старалась, — продолжила Антонина, и в глазах у неё блеснули слёзы. — Я терпела. Я улыбалась. Я делала вид, что мне не больно. Но сегодня утром я просто… не смогла открыть дверь. У меня внутри всё сжалось.
Петя почувствовал, как что-то внутри него обрывается. Он вдруг ясно понял: он действительно не видел всего этого. Или не хотел видеть.
— Тоня… — тихо сказал он.
— Нет, Петя, — она подняла руку. — Теперь ты тоже слушай. Ты всегда говоришь: «Потерпи, это же родители». А я кто? Я тоже человек. Я тоже хочу чувствовать себя дома, а не на экзамене.
Мать побледнела, потом резко села на стул.
— Значит, мы тебе враги? — сдавленным голосом спросила она.
— Нет, — ответила Антонина. — Но вы не хозяева здесь.
Отец тяжело вздохнул:
— Может, мы и правда… перегнули.
— Папа! — возмутилась мать.
— Антонина права, — неожиданно твёрдо сказал Петя. — Это наш дом. И правила здесь тоже наши.
Мать уставилась на сына так, будто видела его впервые.
— Значит, ты выбираешь её?
— Я выбираю семью, — ответил он. — Настоящую.
Антонина отвернулась, чтобы скрыть слёзы. Это был первый раз, когда он сказал это вслух.
Но все понимали: этот разговор — только начало.
Мать долго молчала. Это было непривычно и даже пугающе. Она смотрела то на Петю, то на Антонину, словно пыталась понять, в какой момент всё пошло не так. В её взгляде боролись обида, злость и растерянность — чувство, которое она терпеть не могла.
— Вот, значит, как, — наконец произнесла она тихо. — Я тебя растила, ночей не спала… А теперь мне в собственному сыну доме место указывают.
— Мам, — Петя говорил спокойно, но твёрдо. — Это не про «место». Это про уважение.
Отец осторожно встал, опираясь на трость, и вдруг неловко улыбнулся:
— Антонина, прости нас, если сможешь. Мы… привыкли, что Петя всегда был нашим мальчиком. А он уже давно мужчина.
Антонина обернулась. Эти слова прозвучали неожиданно — просто, без давления, без упрёка. Она медленно кивнула.
— Я не хочу войны, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы приходили в гости, а не с ревизией. Чтобы я не боялась звонка в дверь.
Мать резко всхлипнула.
— Думаешь, мне легко? — почти прошептала она. — Я чувствую, что меня отодвигают. Что я больше не нужна.
В комнате повисла новая тишина — уже не враждебная, а болезненная, живая. Антонина сделала шаг вперёд.
— Вы нужны, — мягко сказала она. — Но не как контролёр. А как мама и папа.
Петя почувствовал странное облегчение, словно с его плеч медленно сползала тяжёлая ноша, которую он тащил годами. Он подошёл к Антонине и впервые за вечер взял её за руку — открыто, на глазах у всех.
— Если мы не научимся говорить сейчас, — сказал он, — потом будет поздно.
Мать вытерла глаза платком и вдруг нервно усмехнулась:
— Ну и устроили вы мне воспитательный вечер… Я думала, приедем за сумкой с вещами, а попали на семейную терапию.
Отец тихо рассмеялся, и этот смех неожиданно разрядил обстановку.
— Кстати о сумке, — сказал он. — Где она вообще?
Антонина моргнула, а потом тоже улыбнулась — впервые за весь вечер.
— В кладовке. Но… там сейчас банки с огурцами. Вашими. Трёхлетней выдержки.
— Вот! — тут же оживилась мать. — Я же говорила, что они ещё хорошие!
Все невольно рассмеялись. Смех был неловким, осторожным, но настоящим. В этот момент стало ясно: не всё потеряно.
Позже, когда родители собрались уходить, мать уже тише сказала Антонине:
— В следующий раз… я позвоню заранее.
— А я открою, — ответила Антонина.
Дверь за ними закрылась мягко, без хлопка. Петя прислонился к стене и глубоко выдохнул.
— Прости, что раньше молчал, — сказал он.
Антонина посмотрела на него устало, но тепло.
— Главное, что ты заговорил сейчас.
В квартире снова стало тихо — но это была уже другая тишина. Домашняя. Спокойная. Та, в которой дверь больше не кажется преградой, а становится границей, которую наконец научились уважать.
