Четыре года тянулись, как густая патока. Леша действительно «что-нибудь искал» — в основном на диване, листая вакансии без откликов и обсуждая с друзьями по телефону, какие сейчас везде «конченые условия». Катя же жила в режиме постоянного напряжения. Будильник — в шесть тридцать. Работа — до семи вечера. Потом магазин, готовка, стирка, попытка не заплакать в ванной, пока вода шумит.
Она платила за кредит, за бензин, за коммуналку, за еду. Иногда — за Лешины штрафы. Иногда — за его «одолжи, срочно надо». Слово «срочно» в их доме стало привычным, как соль на столе.
— Кать, ну ты же понимаешь, — говорил он, развалившись на кухонном стуле. — Сейчас время такое. Мужикам сложно.
Она понимала. Только почему-то «время такое» было исключительно для него.
Иногда он становился ласковым. Мог обнять, поцеловать в макушку, сказать:
— Ты у меня золото. Без тебя я бы пропал.
И в эти моменты у нее сжималось сердце — не от счастья, а от ужаса. Потому что она уже чувствовала: он действительно без нее пропадет. А она — с ним.
Родители все чаще молчали. Мама перестала задавать вопросы, просто смотрела устало. Отец однажды сказал:
— Катя, ты не лошадь. Не обязана тащить все на себе.
Катя тогда вспыхнула:
— Это мой муж!
А потом долго плакала ночью, потому что сама не была уверена, что это еще правда.
Перелом случился незаметно. Не скандалом. Не изменой. Просто однажды утром она обнаружила, что ей не хочется домой.
Она задерживалась в офисе без нужды. Шла пешком, даже когда была машина. Сидела в кафе с остывшим кофе, листая телефон, лишь бы не возвращаться в квартиру, где Леша встречал ее фразой:
— Что на ужин?
В тот вечер он позвонил пятнадцать раз подряд. Катя смотрела на экран и чувствовала странное облегчение от того, что может не отвечать. Она впервые за много лет осталась ночевать у подруги.
— Ты как будто похудела, — сказала та, разглядывая Катю. — И постарела. Но глаза… живее стали.
Катя усмехнулась.
— Наверное, потому что я впервые за долгое время не чувствую себя банкоматом.
Развод прошел тихо. Леша сначала не поверил.
— Ты что, с ума сошла? Из-за денег?
— Не из-за денег, — ответила она спокойно. — Из-за того, что я перестала быть человеком.
Он кричал. Обвинял. Говорил, что она его предала, что «нормальные жены так не делают». Потом умолял. Потом снова злился.
А долги остались. Кредиты — на ней. Машина — на ней. Воспоминания — тоже.
В свои двадцать восемь Катя сидела на кухне в съемной квартире и думала:
тринадцать лет жизни — и ни одного дня для себя.
Но впервые эта мысль не пугала.
Она давала надежду.
Первые месяцы после развода оказались странными. Не счастливыми — нет. Пустыми. Тишина в съемной квартире звенела, как после громкого скандала, который давно закончился, а уши все еще болят. Катя ловила себя на том, что по привычке прислушивается: не щелкнет ли замок, не раздастся ли голос из прихожей:
— Кать, я дома.
Но никто не приходил.
Она ела йогурты прямо из банки, могла не готовить ужин, могла лечь спать в восемь вечера или в три ночи. Свобода оказалась непривычной и… болезненной. Потому что вместе с ней пришло осознание: она одна. Совсем.
Леша не исчез. Он писал длинные сообщения, полные упреков и внезапной нежности. Мог начать с «ты разрушила семью», а закончить «я все равно тебя люблю». Катя сначала отвечала, потом — коротко, потом — перестала совсем. Каждый его текст будто тянул ее назад, в ту самую комнату у родителей, где она когда-то верила в обещания.
Самым сложным были деньги. Вернее — их отсутствие. Зарплаты хватало впритык. Кредиты висели, как гиря на ноге. Иногда она ловила себя на абсурдной мысли: с Лешей было легче, ведь тогда хотя бы казалось, что она не одна тащит эту ношу.
Однажды она сломалась. Сидела на кухне, уставившись в таблицу расходов, и рыдала так, что соседи, наверное, слышали. Потом вытерла лицо, открыла ноутбук и впервые за долгое время сделала что-то для себя — записалась на онлайн-курсы повышения квалификации.
— Хуже уже не будет, — сказала она вслух. — Значит, надо расти.
И началось. Работа стала не просто источником денег, а спасением. Ее заметили. Дали больше ответственности. Потом — премию. Впервые за много лет Катя купила себе куртку не «по акции», а потому что понравилась.
Были и комичные моменты. Однажды Леша пришел без предупреждения — с тортом и фразой:
— Я все понял.
Катя посмотрела на торт, потом на него.
— Ты его украл?
— Почему сразу украл?!
— Потому что ты всегда так делал, когда «все понимал».
Он обиделся и ушел, оставив торт. Катя съела его одна за вечер и впервые рассмеялась искренне.
Она начала встречаться с людьми — не для отношений, просто чтобы разговаривать. Один мужчина на свидании спросил:
— А ты готовить любишь?
Катя улыбнулась и ответила:
— Я люблю, когда меня не используют.
Он не перезвонил. И слава богу.
Иногда накатывало чувство вины. Будто она предала не мужа, а ту девочку пятнадцати лет, которая верила в любовь «против всего мира». Но с каждым днем это чувство становилось тише.
В двадцать восемь лет Катя училась жить заново. Медленно. Неуверенно. Иногда со страхом. Но впервые — по-настоящему для себя.
Катя заметила перемены не сразу. Не в зеркале — там она по-прежнему видела уставшее лицо с темными кругами под глазами. Перемены происходили глубже. В голосе. В походке. В том, как она больше не вздрагивала от резкого телефонного звонка.
Однажды утром она проснулась и поняла: ей спокойно. Не радостно, не счастливо — просто спокойно. И это ощущение было новым, непривычным, почти пугающим.
Она закрыла последний мелкий кредит в среду. Без праздника. Просто нажала кнопку «оплатить» и долго смотрела на экран. Потом тихо сказала:
— Ну вот и все.
В этот же день Леша снова объявился. Позвонил с незнакомого номера.
— Катя… — голос был другим. Потертым. — Мне нужна помощь.
Раньше эти слова автоматически включали в ней режим спасателя. Но теперь внутри было пусто. Ни жалости, ни злости.
— Какой именно? — спокойно спросила она.
Он растерялся.
— Ну… денег. Я работу потерял. Временно.
Катя посмотрела в окно. За стеклом шел обычный дождь. Мир не рушился.
— Леш, я больше не могу быть твоим «временно».
— Ты изменилась, — с упреком сказал он.
— Нет, — мягко ответила она. — Я просто перестала исчезать.
Она повесила трубку и почувствовала дрожь — не от страха, а от освобождения.
Через полгода Катя переехала. Маленькая квартира, но ее. Белые стены, старый диван, чашка с трещиной — и ощущение, что воздух стал легче. Она повесила шторы, купила растение и впервые за много лет разрешила себе не экономить на мелочах.
На работе ей предложили новую должность. Больше ответственности, больше денег, больше веры в себя.
— Ты надежная, — сказал руководитель. — На тебя можно опереться.
Катя вышла из кабинета и вдруг поняла: всю жизнь она была опорой для других, но впервые — не в ущерб себе.
Иногда она вспоминала прошлое. Не с ненавистью. Скорее с тихой грустью. Ту девочку с тяжелой сумкой у колледжа. Того мальчика, который обещал целый мир, но так и не вырос. Тринадцать лет — не вычеркнуть. Но и не вернуть.
Однажды в кафе к ней подсел мужчина.
— Простите, можно спросить, что вы читаете?
Катя улыбнулась.
— Историю о том, как женщина перестала быть удобной.
Он рассмеялся. Они разговорились. Без обещаний. Без ожиданий. Без «мы против всего мира».
Катя больше не искала любовь. Она жила.
В двадцать восемь она поняла главное:
любовь — это не терпение, не долги и не жертвы.
Любовь — это когда тебе не нужно исчезать, чтобы другому было удобно.
Она закрыла книгу, допила кофе и вышла на улицу. Дождь закончился.
И впереди была жизнь — не в долг.
