Инна поставила кружку с чаем перед Иваном Андреевичем так аккуратно, будто боялась, что фарфор может взорваться. Три ложки сахара — ровно, как он велел. Лимон — тонкий ломтик, без косточек. Всё идеально. Кроме её жизни.
— Вот, — сухо сказала она.
— Наконец-то, — буркнул свекор и, прихлебывая, тут же поморщился. — А чё чай такой слабый? Ты заварку пожалела, что ли? Всё экономишь на мне, а сама, поди, кремами мажешься.
Инна почувствовала, как у неё задёргался глаз. Она молча ушла на кухню, чтобы не сказать лишнего. В этот момент из спальни вышел Анатолий — заспанный, растрёпанный, в старой футболке.
— Доброе утро, — пробормотал он.
— Толик! — оживился Иван Андреевич. — Сынок, ты глянь, во что твой дом превратился. Жена отца не уважает, чаем помои подаёт, в ванной по часу торчит. Я в твои годы…
— Пап, — перебил его Анатолий, почесывая затылок, — давай без этого с утра.
Инна замерла за дверью кухни, сжимая полотенце. Она ждала. Ждала, что муж скажет что-то ещё. Что встанет на её сторону. Но он лишь зевнул и пошёл в ванную.
Иван Андреевич победно ухмыльнулся.
День тянулся вязко. Свекор смотрел телевизор, громко комментировал новости, ругал правительство, соседей, Инну, погоду и кота, которого они завели год назад. Кот, кстати, свёкра невзлюбил сразу и называл исключительно «шерстяным паразитом».
— Он мне тапки обоссал! — возмущался Иван Андреевич, размахивая тапком. — Это диверсия! Ты, Инка, специально его против меня натравила!
— Он кастрированный, — устало ответила Инна. — И тапки не ваши.
— Вот! — торжествующе воскликнул свекор. — Даже тапки мне тут не мои! Я в этом доме как бомж!
Вечером случился фарс. Иван Андреевич решил «помочь» и приготовить ужин. Когда Инна вошла на кухню, она увидела кастрюлю с макаронами, в которых плавали… пельмени.
— Это что? — тихо спросила она.
— Кулинарный эксперимент, — гордо заявил он. — В интернете видел. Модное сейчас.
Анатолий, попробовав это варево, поперхнулся и закашлялся.
— Пап, ты бы лучше… э-э… отдохнул.
— Вот ещё! — обиделся Иван Андреевич. — Неблагодарные. Я, между прочим, для семьи старался.
Ночью Инна долго не могла уснуть. Она смотрела в потолок и думала, как её дом, её крепость, превратился в место, где она чувствует себя лишней. И впервые за три месяца в голове мелькнула страшная, но притягательная мысль: а что, если он никогда не уйдёт?
Она тихо заплакала, чтобы никто не услышал.
Утро началось с грохота.
Инна вскочила с кровати от звука, будто в гостиной рухнул шкаф. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Она выбежала из спальни и увидела картину, достойную немого кино: Иван Андреевич стоял посреди комнаты, размахивая пультом, а телевизор лежал экраном вниз, зловеще мигая треснувшей матрицей.
— Он сам! — заорал свекор, заметив Инну. — Сам упал! Эти современные телевизоры — сплошная халтура!
— Вы его толкнули… — прошептала она, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Рот закрой! — рявкнул он. — Я тебе что говорил? Не открывай его в мою сторону! Я старше, я тут главный!
В этот момент из спальни вышел Анатолий.
— Что происходит?
— Сынок, — тут же сменил тон Иван Андреевич, — твоя жена меня довела. Я просто хотел громкость убавить, а он… Бах! Это всё нервы. Я тут как на пороховой бочке живу.
Инна посмотрела на мужа. Внутри что-то оборвалось. Она ждала. Опять ждала. Но Анатолий лишь тяжело вздохнул.
— Ладно… Потом разберёмся. Я на работу опаздываю.
Дверь захлопнулась. Тишина стала оглушающей.
— Видала? — усмехнулся свекор. — Мужик умный. Понимает, кто в доме важнее.
В этот день Инна впервые не убрала за ним. Не вытерла крошки, не помыла кружку, не подняла носки, брошенные прямо у дивана. Она сидела на кухне, уставившись в одну точку, и чувствовала, как внутри нарастает не злость — холод.
К обеду Иван Андреевич забеспокоился.
— Эй! — крикнул он. — А жрать сегодня будет или как? Я, между прочим, желудок посадил, мне режим нужен!
Инна медленно встала, подошла к двери гостиной и спокойно сказала:
— Кухня там же, где и всегда. Вы взрослый человек.
Он сначала не понял. Потом покраснел.
— Ах ты… Да как ты смеешь?! Я сейчас сыну позвоню!
— Звоните, — так же спокойно ответила она.
Это выбило его из колеи. Он ожидал слёз, оправданий, суеты. Но Инна развернулась и ушла в спальню, закрыв дверь на замок.
Вечером разразился скандал.
— Ты что устроила?! — накинулся на неё Анатолий. — Отец голодный весь день был!
— А я? — тихо спросила Инна. — Я не голодная? Не уставшая? Не человек?
— Ну не начинай…
И тут её прорвало.
Она говорила долго. Про три месяца унижений. Про крики. Про угрозы. Про страх идти в собственную ванную. Про диван, который был её радостью, а стал символом бесправия. Про то, как она перестала чувствовать себя хозяйкой, женой, просто женщиной.
Иван Андреевич слушал из коридора, скрестив руки.
— Театр, — фыркнул он. — Манипуляция.
Инна посмотрела прямо на мужа.
— Или он, или я.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают часы.
Анатолий побледнел.
— Ты… серьёзно?
— Абсолютно.
Свекор рассмеялся.
— Да куда ты пойдёшь? Кому ты нужна?
И тут Инна впервые улыбнулась. Устало. Но уверенно.
— Себе, Иван Андреевич. Я нужна себе.
В ту ночь она собрала сумку. Не всю жизнь — только самое необходимое. Документы. Ноутбук. Фото, где они с Анатолием ещё счастливы.
Она не знала, что будет дальше. Но впервые за долгое время ей было не страшно.
Инна проснулась от тишины. Не той гнетущей, что висела в квартире последние месяцы, а мягкой, почти звенящей. За окном медленно просыпался город, и впервые за долгое время она не вздрогнула от мысли, что сейчас из соседней комнаты донесётся недовольное бурчание.
Она ночевала у подруги Леры. Маленькая однушка, раскладной диван, кот с наглым взглядом — и ощущение безопасности. Инна встала, подошла к окну и вдруг поняла: внутри пусто. Ни злости, ни страха. Только усталость и странное облегчение.
Телефон завибрировал. Сообщение от Анатолия.
«Приезжай. Надо поговорить».
Она долго смотрела на экран. Потом написала коротко:
«Хорошо. Но ненадолго».
К квартире Инна подошла, как к чужой. Дверь открыл Анатолий — осунувшийся, с красными глазами.
— Он уехал, — сказал он вместо приветствия.
— Куда? — спокойно спросила Инна.
— К матери. К Елене Петровне. Она… — он замялся, — она сама приехала утром.
В гостиной сидела Елена Петровна. Совсем другая, чем раньше: прямая спина, короткая стрижка, уверенный взгляд.
— Здравствуй, Инночка, — тепло сказала она. — Прости, что вмешалась поздно.
Оказалось, Иван Андреевич позвонил бывшей жене ночью, жаловался, что его «выгнали», что «сын под каблуком». Елена Петровна выслушала и… приехала. Без истерик. Без криков. Просто собрала его вещи и сказала:
— Хватит. Ты всю жизнь жил за чужой счёт. Теперь попробуй сам.
Фарс случился напоследок. Иван Андреевич, выходя, перепутал чемоданы и унёс… Иннину сумку с косметикой. А свою оставил. Когда обнаружилось, он вернулся, красный, злой, но уже какой-то маленький.
— Это недоразумение, — буркнул он и, впервые не глядя Инне в глаза, забрал своё.
Дверь закрылась. Окончательно.
Инна медленно прошла по квартире. Диван был почищен. Коврик в ванной — на месте. Телевизор — новый, ещё в плёнке.
— Я был слабым, — тихо сказал Анатолий. — Мне казалось, что так проще. Перетерпеть. Но я почти потерял тебя.
Инна повернулась к нему.
— Ты меня потерял, Толик. Вопрос в том, найдёшь ли заново.
Он кивнул. Без оправданий. И в этом кивке было больше, чем во всех словах за последние месяцы.
Она не осталась сразу. Сказала, что ей нужно время. Неделя превратилась в две. Она жила для себя: ходила пешком, ела мороженое на завтрак, смеялась с Лерой до слёз. И постепенно внутри что-то срасталось.
Через месяц Инна вернулась. Не «назад» — вперёд. В дом, где были новые правила. Где уважение стало не просьбой, а нормой.
Иногда звонил Иван Андреевич. Говорил сухо. Без приказов. Оказалось, одиночество — хороший учитель.
А Инна однажды поймала себя на мысли: она больше не боится. Ни громких голосов, ни чужих требований. Потому что знает — её дом начинается с неё самой.
