Мне было восемь месяцев беременности. Живот тянул вниз, спина ныла так, будто в неё вбили гвоздь, а ноги отекли настолько, что казались чужими. Я ехала в трамвае, держась за поручень и мысленно уговаривая малыша потерпеть ещё немного — до дома оставалось всего три остановки.
Когда я села, мне стало чуть легче. Я закрыла глаза и позволила себе на мгновение отключиться от шума, скрипа рельсов и чужих разговоров. И именно в этот момент трамвай резко затормозил, и в салон вошла она.
Женщина лет тридцати с небольшим. В одной руке — ребёнок, прижатый к груди, в другой — огромная, явно неподъёмная сумка. Её лицо было серым, под глазами — глубокие тени, губы потрескавшиеся. Она выглядела так, словно не спала неделями. Ребёнок тихо всхлипывал, уткнувшись носом в её куртку.
Я огляделась. Люди делали вид, что не замечают её. Кто-то уставился в телефон, кто-то — в окно. Никто даже не подумал встать.
Я тяжело поднялась.
— Садитесь, — сказала я, стараясь улыбнуться.
Она посмотрела на меня. Этот взгляд… он был странным. Слишком пристальным. Слишком долгим. В нём было что-то пугающее — будто благодарность, смешанная с отчаянием и… страхом?
— Спасибо, — прошептала она и села, осторожно усадив ребёнка на колени.
Я встала рядом, держась за поручень. Сердце билось быстро — то ли от усталости, то ли от тревоги, которую я не могла объяснить. Женщина больше не смотрела на меня, но я чувствовала её напряжение почти физически.
На следующей остановке она резко поднялась.
— Подождите… — начала я, но она уже шла к выходу.
Проходя мимо, она почти незаметно коснулась моей сумки. Я подумала, что показалось.
Двери закрылись. Трамвай тронулся.
Через секунду я почувствовала странную тяжесть. И влагу. Сумка стала мокрой.
— Господи… — вырвалось у меня.
Я поспешно открыла сумку. Внутри лежал свёрток — небольшой, завёрнутый в тонкую ткань. Он был мокрым и тёплым.
Меня затрясло.
Дрожащими руками я развернула ткань… и вскрикнула.
Внутри была фотография. Старая, пожелтевшая от времени. На ней — младенец. И на обратной стороне, корявым почерком, было написано:
«Он не мой. И скоро он будет твой»
В этот момент меня накрыла резкая волна тошноты. В глазах потемнело, и я схватилась за поручень, чувствуя, как внутри меня ребёнок резко толкнулся, будто тоже почувствовал опасность.
Я не понимала, что происходит. Кто была эта женщина? Почему она выбрала именно меня? И что значит — «он будет твой»?
Когда я подняла голову и посмотрела в окно, мне показалось, что на остановке, откуда она вышла, она всё ещё стоит. Смотрит прямо на меня. И улыбается.
А потом трамвай свернул, и она исчезла.
Я даже не догадывалась, что это была лишь первая трещина в моей прежней, спокойной жизни.
Я вышла на своей остановке почти на автопилоте. Ноги подкашивались, ладони были липкими от пота, а сумка казалась неподъёмной — будто в ней лежал не кусок бумаги, а чья-то судьба. Фотография жгла пальцы. Я снова и снова доставала её, вглядывалась в лицо младенца, пытаясь найти хоть что-то знакомое. Но нет — чужие черты, чужая жизнь.
Дома я заперла дверь на все замки. Муж ещё был на работе, и тишина квартиры давила. Я села на край дивана, положив сумку рядом, и разрыдалась. Слёзы катились сами, без причины, будто организм выпускал накопленный страх.
— Это гормоны… просто гормоны, — шептала я, гладя живот.
Но внутри всё протестовало. Это было не просто совпадение. Та женщина слишком осознанно выбрала меня. Беременную. Уставшую. Одинокую в тот момент.
Я снова развернула свёрток. Ткань оказалась детской пелёнкой — старой, выстиранной до прозрачности. На уголке — едва заметная вышивка: маленький крестик и инициалы «М.К.». Пахло молоком. И чем-то ещё… больницей?
Фотография была сделана лет десять назад. Я поняла это по одежде и качеству снимка. Младенец смотрел прямо в объектив — слишком серьёзно для такого возраста. Мне стало не по себе.
Вдруг телефон завибрировал. Я вздрогнула так сильно, что чуть не уронила его.
Сообщение от незнакомого номера:
«Вы нашли?»
У меня перехватило дыхание.
— Нашла что?! — вслух сказала я, хотя в квартире была одна.
Я не ответила. Через минуту пришло новое сообщение:
«Не бойтесь. Это важно. Ради вашего ребёнка»
Вот тогда мне стало по-настоящему страшно.
Я машинально положила руку на живот. Малыш снова толкнулся — резко, тревожно. Я впервые за всю беременность почувствовала не радость, а панический страх за него.
— Оставьте нас в покое… — прошептала я.
Телефон снова завибрировал.
«Я не могу. Он не мой. И никогда не был»
В голове закружились мысли. «Он» — это ребёнок на фото? Или тот, что был у неё на руках? А если… если она оставила не только фотографию?
Я бросилась к сумке, снова всё перерывая. Под подкладкой нащупала что-то твёрдое. Конверт. Пожелтевший, с потёками воды.
Внутри — медицинская выписка из роддома. Моё имя. Моя фамилия. Дата — десять лет назад.
У меня закружилась голова.
— Это невозможно… — прошептала я.
Десять лет назад у меня был выкидыш. Так мне сказали. Я лежала в больнице, смотрела в белый потолок и верила врачам. Я тогда почти сошла с ума от горя. А потом научилась жить дальше.
Документ дрожал в руках. В графе «ребёнок» стояла отметка: жив.
Меня вырвало прямо на пол.
В этот момент в замке повернулся ключ. Вернулся муж.
— Ты дома? — раздался его голос.
Я сидела на полу, прижимая к груди выписку, и понимала: моя жизнь только что раскололась на «до» и «после».
И где-то там, в городе, была женщина с измождённым лицом и ребёнком на руках. Женщина, которая знала правду. И которая решила вернуть её именно сейчас.
Я не помню, как прошёл тот вечер. Муж говорил, что я была бледная, отвечала невпопад и всё время гладила живот, будто проверяя — здесь ли он, со мной ли. Я не решилась показать ему ни фотографию, ни выписку. Не потому что не доверяла — потому что боялась, что, произнеся это вслух, сделаю правду окончательной. А она и без того давила на грудь, не давая вдохнуть.
Ночью я не спала. В темноте комната казалась чужой. Каждый шорох звучал угрозой. Я снова и снова прокручивала в голове тот день десять лет назад. Больница. Запах хлорки. Молодая врач с уставшими глазами, которая не смотрела мне в лицо, когда говорила:
— Нам очень жаль.
Я верила. Потому что хотела верить. Потому что иначе не выжила бы.
Под утро пришло сообщение.
«Завтра. Детская поликлиника на Южной. 11:00. Если хотите знать правду»
Я долго смотрела на экран. Потом написала одно слово:
«Хочу»
На следующий день я сказала мужу, что иду на приём. Он поцеловал меня в лоб и попросил беречь себя. Я едва не расплакалась.
Она сидела на скамейке у входа. Та же женщина. Без ребёнка. Осунувшаяся ещё больше, будто за ночь постарела на годы. Увидев меня, она встала.
— Спасибо, что пришли, — сказала она хрипло.
Мы сели. Я молчала. Боялась, что если заговорю первой — сорвусь.
— Его зовут Илья, — наконец произнесла она. — Ему десять.
У меня потемнело в глазах.
— Он… мой? — слова вырвались сами.
Она кивнула. И закрыла лицо руками.
История была грязной и страшной. Подмена. Деньги. Уставшая акушерка. Женщина, которая не могла иметь детей. Мой «мёртвый» ребёнок, отданный другой. А она… она тогда согласилась. Сказала себе, что спасает его. А потом возненавидела себя за это.
— Я хотела всё забыть, — всхлипывала она. — Но он растёт. И с каждым годом становится всё больше похож на вас. Я больше не могу. Я больна. Мне осталось недолго.
— А ребёнок, который был с вами в трамвае? — спросила я, едва дыша.
— Мой. Настоящий. Поздний. Единственный свет в моей жизни, — она слабо улыбнулась. — А Илья должен быть там, где его ждали всю жизнь.
Я плакала, не стесняясь людей. Восемь месяцев беременности, десять лет потерянного материнства, и один шанс всё изменить.
— Он знает? — прошептала я.
— Нет. Но он чувствует. Дети всегда чувствуют.
Через неделю я увидела его. Издалека. Он выходил из школы, высокий, серьёзный, с тем самым взглядом, который я видела на фотографии. Моё сердце узнало его раньше разума.
Я не подошла. Пока.
Я вернулась домой и впервые за долгое время спокойно уснула, положив руку на живот. Внутри меня росла новая жизнь. А где-то рядом, в этом же городе, жила жизнь, которая когда-то была отнята у меня.
Правда не всегда приходит сразу. Иногда она ждёт, пока ты станешь достаточно сильной, чтобы её выдержать.
И я была готова.
