Фен гудел, как реактивный двигатель, вырываясь из моей руки. Воздух бил в Костино лицо, разметая капли воды и клочья его прежней уверенности. Он стоял на коленях — голый, нелепый, с жалким выражением человека, который вдруг понял: спектакль окончен.
— Оля… — задыхался он. — Это не то, что ты думаешь…
Эта фраза всегда звучит одинаково. В кино, в жизни, в чужих исповедях на кухне. Она универсальна, как гвоздь. И так же бесполезна.
Жужа, обмотанная полотенцем, вжалась в стену, словно надеялась слиться с кафелем. Её лицо было цвета недоваренной свёклы, а глаза бегали, как мыши под половицами.
— Я… я уже ухожу… — пискнула она.
— Стоять, — сказала я спокойно. Удивительно спокойно. — Я ещё не всех увидела.
Выключаю фен. В ванной стало оглушительно тихо. Только капала вода из крана — тик… тик… тик… как обратный отсчёт.
Я смотрю на Костю и вдруг ясно понимаю: передо мной не мужчина, не муж, не отец моего ребёнка. Передо мной — проект, который я тянула слишком долго, игнорируя все тревожные сигналы.
— Ты что, с ума сошла? — всхлипывает он. — Это ошибка. Минутная слабость. Ты же сильная, ты всё поймёшь…
Сильная. Конечно. Сильной удобно изменять. Сильная не плачет, не устраивает истерик, не требует объяснений. Сильная всё проглотит.
Я улыбаюсь. Медленно. Так улыбаются люди перед тем, как принять окончательное решение.
— Ошибка — это когда не ту кнопку нажал, Костя. А ты тут целый сценарий разыграл. С декорациями.
Жужа делает шаг к двери, но поскальзывается и с грохотом садится на пол. Полотенце сползает. Ситуация становится настолько абсурдной, что я вдруг начинаю смеяться. Громко. До слёз.
— Боже, — выдыхаю я, — ну и кастинг я вам устроила… Мать подруги моей дочери. Ты серьёзно?
Костя тянется ко мне, но я отступаю.
— Не прикасайся, — тихо говорю. — Ты сейчас в моей квартире, в моей жизни и в моей памяти — лишний.
Я разворачиваюсь и выхожу. В коридоре на секунду останавливаюсь, глядя на наше семейное фото. Мариша улыбается, прижавшись к нам.
Вот ради неё я не буду кричать. Не буду ломать мебель.
Я просто уйду красиво.
А боль… боль я оставлю им.
Я закрыла за собой дверь ванной так тихо, будто боялась спугнуть собственную решимость. В прихожей пахло моими духами и чем-то ещё — сладким, липким, чужим. Запах предательства всегда имеет оттенок чужого шампуня.
Я медленно оделась. Каждое движение было выверенным, почти торжественным. Не потому что я держалась — потому что внутри всё уже отмерло. Самое страшное в измене даже не сам факт. Самое страшное — когда тебе вдруг становится всё равно.
Из ванной доносился шёпот, всхлипы, суетливые шаги. Кто-то уронил флакон, кто-то ругнулся. Комедия положений продолжалась без меня.
Я прошла на кухню. Села. Налила себе воды. Руки не дрожали. И это пугало сильнее всего.
— Оля… — Костя появился в дверях в одних шортах. Лицо опухшее, виноватое, жалкое. — Давай поговорим. По-взрослому.
— Мы уже поговорили, — не поднимая глаз, ответила я. — Просто ты этого ещё не понял.
Он сел напротив, положил руки на стол. Те самые руки, которыми он когда-то держал Маришу, когда она делала первые шаги.
— Я не хотел, чтобы так вышло… — начал он.
— Никто никогда не хочет, — перебила я. — Но почему-то всегда выходит.
Он замолчал. Я дала ему эту паузу. Пусть варится.
— Ты ведь всё равно была не здесь, — вдруг выдал он. — Ты всегда на работе. Ты давно не со мной…
Вот оно. Классика жанра. Виноватая сторона плавно перекладывает ответственность.
Я подняла глаза.
— Я зарабатывала деньги, Костя. На эту квартиру. На твою еду. На кружки Мариши. На твои гаджеты. На твоё «я в поиске себя».
Он отвёл взгляд.
— Я чувствовал себя ненужным…
— А она, значит, помогла тебе почувствовать себя нужным? — я усмехнулась. — Мать подружки нашей дочери. Отличный выбор. Аплодирую стоя.
Из комнаты донёсся шорох. Жужа, судя по всему, собиралась уходить. Как мышь, по стеночке.
— Она тут ни при чём, — резко сказал Костя. — Это я виноват.
— Вот и отлично, — кивнула я. — Тогда запомни это ощущение. Оно тебе пригодится.
Я встала. В этот момент в дверь позвонили. Резко. Настойчиво.
Мы переглянулись.
— Только не это… — прошептал Костя.
Я открыла. На пороге стояла Аркадия Никитична.
— Ольга, — протянула она, оглядывая меня с ног до головы. — А у вас там… шумно.
Я улыбнулась ей самой вежливой улыбкой.
— Не переживайте. Просто рушится одна семья. Очень тихо.
И закрыла дверь.
В тот момент я окончательно поняла: назад дороги нет.
Утро началось с тишины. Та, что приходит после бури, когда земля ещё дрожит, а небо не решается пролиться дождём. Я стояла у окна, глядя на наш двор, где старушки уже начали привычный обход — глаза колючки, мысли ползком. Внутри меня было странное ощущение освобождения: словно кто-то снял с плеч тяжёлый мешок из лжи, криков и фальши.
Костя сидел на диване. Голова опущена. Слово «измена» висело в воздухе, но мы оба молчали. Я понимала, что сейчас любые слова могут разрушить то, что ещё не разрушено полностью — моё собственное спокойствие.
— Ты куда? — наконец спросил он тихо.
— На работу, — ответила я. — И к себе домой. К той, которая осталась со мной, пока ты играл в чужие игры.
Он посмотрел на меня с отчаянием, но я не дала ему вторых шансов. Я закрыла дверь, и звук щелчка замка прозвучал, как колокол на могиле наших иллюзий.
На улице воздух был свежий, как после грозы. Я села в свой чёрный «мерин» и поняла: страх и боль теперь мои союзники. Они напоминают мне о границах, которые нельзя переступать.
В офисе, среди бумаг и контрактов, я снова почувствовала себя живой. День прошёл в деловой буре, но мысли возвращались к дому, к Марише. Я знала: дочь видит всё иначе. Она ещё не осуждает. Её глаза доверчивы, как прежде. И ради этого доверия я буду строить свою жизнь заново.
Вечером я вернулась домой. Пустые комнаты — как холсты, на которых можно писать новую картину. Костя спал на диване. Ни слова, ни оправдания. Лишь тяжёлое дыхание и редкие рывки во сне.
Я прошла к Марише. Она читала книгу на полу. Глаза её были ясные, без осуждения. Я села рядом и обняла её. Мир не стал идеальным, но в этом объятии была правда. Правда, которая дороже любой иллюзии.
Позже я посмотрела на себя в зеркало. Лицо усталое, глаза красные, но взгляд твердый. Я поняла: предательство оставляет шрамы, но не лишает права быть счастливой. Главное — не потерять себя.
И тогда я решила: свобода начинается там, где заканчивается страх.
Впереди — новые контракты, новые поездки, новые моменты счастья. Костя останется в прошлом, Жужа забудется сама собой, старушки и Люська продолжат шептаться в коридоре. А я буду идти дальше, с честью, с любовью к себе и к тем, кто действительно рядом.
Иногда правда — это тяжёлый груз. Но легче не становится от лжи. И я наконец готова жить по-настоящему, без иллюзий и без компромиссов.
