После свадьбы Таня впервые поймала себя на странном ощущении: квартира будто перестала быть её.
Формально — да. По документам — да. Но в воздухе уже витало чужое право распоряжаться.
— Ну ты же теперь не одна, — сказал Митя как-то вечером, снимая ботинки. — Надо привыкать думать «мы».
Он сказал это без нажима. Даже ласково. Но Таню передёрнуло.
Первый визит свёкров после свадьбы был «на чай». Чай, правда, никто не пил. Мать Мити сразу прошлась по комнатам, как по рынку: тут сквозняк, тут темно, тут, конечно, красиво, но «непрактично». Отец молчал, кивал и всё время смотрел на часы.
— А вот эту тумбочку… — начала свекровь.
— Нет, — перебила Таня.
— Я просто подумала…
— Не надо думать о моих вещах, — спокойно, но твёрдо сказала Таня.
Наступила пауза. Тяжёлая. Та самая, после которой люди начинают говорить гадости тихо.
— Митенька, — наконец вздохнула мать, — ты видишь, как с тобой разговаривают?
Митя промолчал.
Потом были «случайные» разговоры:
— Мы тут с отцом прикинули, если сдавать твою квартиру…
— А зачем ей столько пространства?
— Молодая семья должна быть ближе к родителям.
Таня сначала злилась. Потом начала шутить. Потом перестала.
Самым страшным было не давление, а то, что Митя всё чаще говорил:
— Ну ты же знаешь, какие они…
— Им тяжело принять новое…
— Потерпи.
Потерпи — стало универсальным ответом на всё. На то, что без неё обсуждали её же жильё. На то, что свекровь однажды принесла каталог штор «для вашей квартиры, если вдруг квартиранты заедут». На то, что Таню всё чаще называли «неудобной».
Однажды вечером, после особенно тяжёлого визита, Таня спросила:
— Скажи честно. Ты правда считаешь, что я должна была отдать квартиру?
Митя долго молчал. Потом сказал:
— Я считаю, что ты слишком за неё держишься.
И в этот момент Таня поняла: он уже сделал выбор. Просто ещё не признался — ни ей, ни себе.
В ту ночь она не плакала. Она сидела на кухне, смотрела на свою итальянскую обувницу и впервые подумала:
а если бежать придётся не ему, а мне?
После того разговора Таня стала замечать мелочи, от которых раньше отмахивалась.
Например, как Митя всё чаще говорил «мама считает» вместо «я думаю». Или как слово «моё» постепенно исчезло из его лексикона, уступив место расплывчатому «наше», за которым почему-то всегда маячили родители.
Через месяц свекровь позвонила сама. Без прелюдий.
— Таня, мы тут с отцом подумали…
— Уже страшно, — честно ответила Таня.
— Не иронизируй. Ты взрослая женщина. В семье всё должно быть прозрачно.
«Прозрачно» означало, что родители Мити хотят копии документов на квартиру — «на всякий случай».
— Если вдруг что с тобой, — пояснила свекровь, — чтобы не было проблем.
— А если вдруг что с вами? — не удержалась Таня. — Мне тоже ваши документы показать?
На том конце повисла тишина. Потом короткое, ледяное:
— Я так и знала, что с тобой будет непросто.
После этого визита Таню начали «воспитывать». Не напрямую — через Митю.
— Мама обиделась.
— Отец считает, ты грубовата.
— Им кажется, ты нас не уважаешь.
Сам Митя будто исчез. Вместо него остался посредник. Курьер чужих ожиданий.
Апофеоз случился в один из обычных будних вечеров. Таня пришла с работы и увидела на столе папку. Внутри — распечатки объявлений о сдаче квартиры.
— Это что? — спокойно спросила она.
— Просто прикидывал, — пожал плечами Митя. — Ну а вдруг ты передумаешь.
— А вдруг ты спросишь меня?
— Ты слишком остро реагируешь, — вздохнул он. — Родители правы: ты всё воспринимаешь как атаку.
Таня рассмеялась. Громко. Нервно.
— Знаешь, что самое смешное? Я ведь правда любила тебя. Не квартиру. Тебя.
В ответ — молчание.
Через неделю Таня узнала, что свекровь уже подыскала «очень приличную пару» квартирантов и даже пообещала им, что «вопрос решится». Без Тани. Про Таню. Вместо Тани.
В тот же вечер она собрала сумку. Не навсегда — просто чтобы выдохнуть. Митя стоял в дверях и говорил что-то про «не надо драматизировать».
— Митя, — сказала Таня устало, — если в семье надо всё время доказывать, что ты не враг — это не семья.
Он не удержал её. Даже не попытался.
Позже Таня узнает, что в тот вечер свекровь сказала сыну фразу, которую он запомнил на всю жизнь:
«Я же говорила — беги от этой бабы, сынок. Она нас разрушит».
А Таня впервые за долгое время спала спокойно. Пусть на чужом диване. Зато без чужих рук в своих ящиках.
Таня вернулась в свою квартиру через три недели. Не потому, что соскучилась — просто закончился отпуск у подруги, а жить на чемоданах она не умела.
Ключ повернулся легко. Слишком легко.
Внутри всё было на своих местах, но воздух был чужой. Как в доме, где недавно ругались. Таня медленно прошлась по комнатам, открыла шкафы, ящики. Ничего не пропало. Но ощущение вторжения не отпускало.
Митя не звонил. Иногда писал сухие сообщения: «Как ты?» — «Нормально».
Ни «прости», ни «давай поговорим».
Разговор всё-таки случился. Он пришёл сам. Стоял в прихожей, не разуваясь, будто в гости, будто ненадолго.
— Родители переживают, — начал он вместо приветствия.
— А ты?
Он замялся. И этого хватило.
— Я подаю на развод, — сказала Таня тихо.
— Из-за квартиры?
— Из-за тебя, Митя. Точнее — из-за твоего отсутствия.
Он сел. Потёр лицо. Впервые за всё время выглядел растерянным.
— Я просто хотел, чтобы всем было удобно.
— А мне?
— Ты сильная, — сказал он почти с упрёком. — Ты справишься.
В этот момент Таня вдруг всё поняла. Его любовь была удобной. До тех пор, пока не требовала выбора.
Развод прошёл быстро. Без истерик. Без дележа имущества — делить было нечего. Свекровь, как позже узнала Таня, сказала сыну:
— Ну и хорошо. Найдёшь попроще.
Прошло два года. Таня снова пила вино по скайпу с подругой Таней — уже другой, без фамилии «чья-то жена». Работала, путешествовала, иногда встречалась с мужчинами. Не спешила. Училась слушать себя.
И вот — Митя. Седина на висках, усталый взгляд. Пришёл «поговорить».
— Они были правы, — сказал он вдруг. — Я должен был бежать. Но не от тебя. От них.
Таня улыбнулась. Без злости. Без сожаления.
— Знаешь, Митя, — ответила она, — бежать надо было раньше. Мне — от тебя. Тебе — от чужих решений за твою жизнь.
Он ушёл. А Таня закрыла дверь и впервые за долгое время почувствовала не пустоту, а тишину. Настоящую. Свою.
Иногда правда жизни проста:
семья — это не там, где тобой распоряжаются, а там, где тебя спрашивают.
