Дождь не прекращался. Он лил так, будто небо тоже хоронило моего отца. В доме пахло лекарствами, холодным чаем и чем-то чужим — страхом. Я сидела на кровати, обхватив живот, чувствуя, как дети внутри меня беспокойно шевелятся, словно понимали: мы больше не в безопасности.
Вероника не плакала. Ни на похоронах, ни после. Она ходила по дому в чёрном, идеально выглаженном платье, как актриса, которой важен не покойник, а внимание. Когда гости разошлись, она резко сняла туфли и сказала:
— Всё. Спектакль окончен.
Я подняла на неё глаза.
— Что ты имеешь в виду?
Она подошла ближе. Слишком близко.
— У тебя есть тридцать шесть часов. Дом мой. Документы у нотариуса. Твой отец всё подписал год назад.
Мир качнулся.
— Он бы никогда… — прошептала я.
— Он был болен, — холодно ответила она. — А больные мужчины часто делают глупости. Особенно ради молодых жён.
Я попыталась встать — и боль прострелила спину. Я вскрикнула.
— Осторожно, — сказала она без тени сочувствия. — Не хватало ещё, чтобы ты тут родила и осталась навсегда.
Я плакала молча. Не из-за дома. Из-за того, что последняя точка опоры исчезла. Отец был моим воздухом. Моей защитой.
Позже ночью я услышала, как она говорит по телефону. Шёпотом, но стены были тонкими.
— Да, теперь всё моё… Нет, она уходит… Да, с пузом… Мне плевать.
Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать.
Под утро у меня начались схваткообразные боли. Я стучала в дверь её спальни.
— Мне плохо. Врачи запретили стресс…
Она открыла дверь и усмехнулась.
— Это уже не моя проблема.
Через несколько часов в дом пришёл её «друг». Мужчина с запахом алкоголя и самодовольной ухмылкой.
— Собирайся, — сказал он. — Хватит цирка.
Когда он схватил меня за руку, я почувствовала резкую боль и страх — настоящий, животный.
И именно в этот момент раздался звонок в дверь.
Громкий. Настойчивый.
Вероника побледнела.
Звонок в дверь повторился. Потом ещё раз. Резко, настойчиво, как при пожаре. Вероника замерла, словно статуя. Мужчина, державший меня за руку, отпустил хватку.
— Ты кого-то ждёшь? — спросил он раздражённо.
— Нет… — ответила она слишком быстро.
Я медленно опустилась на стул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Боль внизу живота усиливалась. Дети внутри будто толкались, требуя, чтобы я боролась.
Вероника подошла к двери. Открыла.
На пороге стояли двое. Мужчина в строгом пальто и женщина с папкой. За ними — участковый.
— Вероника Сергеевна? — спокойно спросила женщина. — Мы из нотариальной конторы. И это полиция.
Лицо Вероники исказилось.
— В чём дело?
Мужчина в пальто открыл папку.
— Речь идёт о доме, в котором вы находитесь. И о наследстве вашего покойного мужа.
Тишина стала оглушительной.
— Все документы оформлены на меня! — выкрикнула Вероника. — Он всё подписал!
Женщина посмотрела на неё внимательно.
— Именно это мы и пришли проверить. Потому что вчера в контору поступило заявление. И копии документов. Подлинных.
Она повернулась ко мне.
— Вы — дочь покойного?
Я кивнула, не веря происходящему.
— Ваш отец переписал завещание три месяца назад. После того как узнал о беременности. Он оставил дом вам. С пожизненным правом проживания для супруги. При одном условии.
Вероника побелела.
— Она не имеет права вас выселять, — продолжила женщина. — Более того, любые попытки давления на беременную женщину могут быть квалифицированы как угроза здоровью.
— Это ложь! — закричала Вероника. — Он был не в себе!
Полицейский шагнул вперёд.
— У нас есть медицинское заключение. Ваш муж был в ясном уме.
Мужчина, с которым она была, попятился.
— Ты сказала, что всё чисто…
— Заткнись! — заорала она.
Я смотрела на неё и впервые не чувствовала страха. Только пустоту.
— И ещё, — добавил нотариус. — В отношении вас подано заявление о мошенничестве. Связанное с подделкой подписей на ранних документах.
Вероника медленно осела на пол.
— Вы… вы не можете… — шептала она.
Полицейский уже доставал наручники.
— Мы можем. И будем.
Когда её выводили, она посмотрела на меня.
— Ты всё подстроила…
Я покачала головой.
— Нет. Это сделал мой отец. Он просто знал, кто ты на самом деле.
Дверь захлопнулась. Дом впервые за долгое время стал тихим.
Я разрыдалась — от боли, от облегчения, от ужаса прожитого.
Но это было ещё не конец.
Веронику увезли ближе к полуночи. В доме снова пошёл дождь — тихий, вязкий, будто мир пытался смыть всё, что здесь произошло. Я сидела на диване, укутанная пледом отца. Его запах всё ещё держался в ткани, и от этого было ещё больнее.
Через час боль стала невыносимой.
— Нет… не сейчас… — шептала я, чувствуя, как тело больше не подчиняется.
Скорая приехала быстро. Врачи переглянулись.
— Срочно. Преждевременные роды.
Когда меня выносили из дома, я в последний раз посмотрела на крыльцо. Здесь я училась кататься на велосипеде. Здесь отец чинил мне разбитые колени. Здесь он обещал: «Пока я жив — с тобой ничего не случится».
Он сдержал слово.
Роды были тяжёлыми. Долгими. Я кричала, теряла сознание, цеплялась за жизнь ради тех, кто ещё даже не видел свет. В какой-то момент я подумала, что не справлюсь.
— Дыши, — сказала акушерка. — Ты сильная.
И я родила. Двоих. Маленьких. Настоящих. Живых.
Когда мне положили их на грудь, я плакала так, как никогда раньше. Не от боли — от того, что мы выжили.
Через несколько дней я узнала правду до конца.
Вероника осталась ни с чем. Дом — не её. Счета заморожены. Любовник исчез в тот же вечер, как только узнал о полиции. Временное жильё — дешёвая съёмная комната. Репутация — разрушена.
Она пыталась передать мне сообщение. Через адвоката.
«Я была в отчаянии».
Я не ответила.
Потому что отчаяние — не оправдание жестокости.
Через месяц я вернулась домой. В наш дом. С коляской. С детьми. С новой тишиной — уже не пугающей, а спокойной.
Я поставила фотографию отца на полку.
— Спасибо, — сказала я вслух. — Ты защитил нас.
Иногда карма приходит не громко.
Она просто забирает у людей то, что они пытались украсть у других:
человечность, дом, безопасность.
А иногда — она оставляет тебе самое главное.
Жизнь.
