Нина не заплакала сразу. Слезы пришли позже — ночью, когда квартира, еще недавно наполненная шагами Валерия, стала звучать иначе: гулко, пусто, как вокзал после ухода последнего поезда. В тот вечер она лишь медленно поставила чашку на столик. Чай давно остыл, а на поверхности образовалась тонкая пленка — почти такая же, как та, что за последние месяцы незаметно натянулась между ними.
— Значит, всё? — спросила она, больше для себя, чем для него.
Валерий уже собирал вещи. Не суетился — наоборот, делал это с методичной аккуратностью человека, который много раз прокручивал этот момент в голове. Каждая рубашка ложилась в чемодан, как аргумент против нее. Каждая пара носков — как доказательство его правоты. Он даже не смотрел на Нину.
— Я оставлю тебе квартиру, — бросил он, будто делал одолжение. — Я не зверь.
Это было почти смешно. Квартира, купленная в девяностые на ее деньги, вырученные от продажи бабушкиного дома. Квартира, где он за последние годы сменил три телевизора и ни разу — отношение.
Нина вдруг улыбнулась. Сухо, криво. Внутри что-то хрустнуло — не сердце, нет. Скорее иллюзия.
— Спасибо, Валера. Как щедро, — сказала она.
Он поморщился. Ему не нравился этот тон. Он предпочитал, чтобы его либо благодарили, либо проклинали — но не видели насквозь.
Дверь захлопнулась без театральности. Просто щелкнул замок. И всё.
Через неделю Нина легла в больницу. Палата была на четыре человека, с облупленными стенами и занавесками цвета усталости. Соседки — разные: одна беспрерывно говорила о внуках, другая молчала и смотрела в окно, третья — плакала по ночам, думая, что никто не слышит. Нина слушала всех и никого. Она училась быть одной.
Иногда было страшно. Иногда — смешно. Особенно когда медсестра с каменным лицом говорила: «Ну что, красавица, готовимся к операции», — и Нина ловила себя на мысли, что впервые за долгое время ее назвали красавицей без иронии.
Операция прошла тяжело, но успешно. Врач, усталый мужчина с добрыми глазами, сказал:
— Вы крепкая. С такими еще танцуют на свадьбах в семьдесят.
Нина хмыкнула. Танцы. Свадьбы. Валерий с Аленой наверняка сейчас выкладывают фотографии из спортзала. Хештеги. Улыбки. Здоровье как товар.
А через полгода раздался звонок.
— Нина Сергеевна? Это из городской больницы… Ваш бывший муж, Валерий Петрович, поступил с обширным инфарктом. Он в реанимации. В контактах указаны вы.
Она долго молчала, глядя на телефон. Потом рассмеялась — тихо, почти виновато. Смех был странный, рваный. Судьба, оказывается, тоже любит черный юмор.
Алена, как выяснилось позже, «не была готова к такому стрессу» и «исчезла». Здоровая женщина выбрала здоровую дистанцию.
Нина подошла к окну. Осень снова была сухой и безветренной. Только теперь воздух казался прозрачным.
Иногда жизнь делает паузу, чтобы ты успел вдохнуть.
Нина пришла в больницу не сразу. Она дала себе три дня — не из жестокости, нет. Просто хотела понять: зачем? Что именно тянет ее туда — долг, привычка или странное человеческое любопытство посмотреть в глаза судьбе, которая так изящно расставила фигуры на доске.
В конце концов победило третье.
Реанимация встретила ее резким запахом антисептика и напряженной тишиной, в которой каждый писк аппарата звучал как выстрел. Валерий лежал бледный, непривычно маленький в огромной кровати, опутанный проводами, словно попавший в собственные сети. Его модная седина потускнела, лицо осунулось, а от былой самоуверенности не осталось и следа.
— Нина?.. — хрипло выдохнул он, заметив ее. В голосе мелькнуло что-то детское, испуганное. — Ты… пришла?
Она кивнула. Без упрека, без торжества. Просто факт.
— Врачи сказали, что ты очнулся. Решила зайти.
Он попытался улыбнуться, но вышло плохо. Гримаса боли исказила лицо.
— Алена… она… — начал он и замолчал.
— Я знаю, — спокойно ответила Нина. — Она не любит больницы. И слабых мужчин.
Это было сказано без яда, но слова попали точно. Валерий отвернулся, моргнул. Возможно, в глаз попала соринка. Возможно — правда.
Несколько дней Нина заходила к нему. Приносила воду, иногда фрукты, слушала врачей. Она делала это не как жена — как человек. И это бесило Валерия больше всего.
— Ты ведь могла бы… — однажды начал он, когда его перевели из реанимации в обычную палату. — Мы могли бы попробовать снова. Я всё понял. Тогда я был… напуган.
Нина посмотрела на него внимательно. Очень внимательно. Как смотрят на старую фотографию, где ты еще не знаешь, чем всё закончится.
— Валера, — сказала она мягко, — ты не был напуган. Ты был честен. Просто честность твоя была односторонней.
В палате стало неловко тихо. Сосед Валерия — веселый мужчина лет шестидесяти с юмором сантехника — делал вид, что спит, но уши его явно работали лучше, чем сердце.
— Знаешь, — продолжила Нина, — когда мне было страшно, ты ушел. А когда страшно тебе — ты зовешь меня. Это не любовь. Это сервис.
Сосед хмыкнул и пробормотал:
— Золотые слова, женщина…
Валерий покраснел. Потом побледнел. Потом вдруг заплакал — громко, без стыда, как плачут те, кто слишком долго держался за маску.
— Я не справлюсь один, Нина…
И вот тут случилось странное. Вместо злорадства она почувствовала… облегчение. Не от его боли — от своей силы.
— Справишься, — сказала она. — Тебе помогут врачи. И сиделка. Я — нет.
Она встала, поправила пальто. Впервые за долгое время спина была прямой.
Дома ее ждал новый порядок. Новые привычки. Новое тело, медленно, но уверенно возвращающееся к жизни. Она записалась на лечебную йогу, смеялась над собой, когда не могла удержать равновесие, и пила утренний кофе, глядя в окно, а не на чужую спину.
Однажды ей позвонила та самая Алена. Голос был неуверенный, с металлическими нотками раздражения.
— Вы ведь теперь свободны… — начала она. — Может, вы заберете Валерия к себе? Мне сейчас не до этого.
Нина рассмеялась. Громко. От души.
— Милая, — сказала она, — я не пункт проката. Забирайте то, что выбрали.
И положила трубку.
Иногда карма не мстит. Она просто возвращает вещи на свои места.
Прошел почти год. Год — странная мера времени: для кого-то это «еще не оправился», а для кого-то — «я больше не тот человек». Для Нины этот год стал именно вторым.
Весна пришла внезапно. С шумом, с талым снегом, с солнцем, которое без стеснения заглядывало в окна. Нина поймала себя на том, что больше не считает таблетки как приговор и не измеряет утро уровнем боли. Тело все еще напоминало о пережитом, но уже без угроз — скорее как старый шрам, который ноет к дождю, но не мешает жить.
Она снова работала. Сначала на полставки, потом — с прежней уверенностью. Коллеги смотрели с уважением, будто она вернулась из долгой командировки в саму себя. Кто-то однажды сказал на кухне:
— Ты стала… другой. Спокойнее. Сильнее.
Нина улыбнулась. Она знала. Сила больше не была напряжением. Она стала фоном.
Валерий звонил. Сначала часто, потом реже. Его голос стал тише, осторожнее. Болезнь забрала у него не только здоровье, но и спесь. Он говорил о реабилитации, о том, как трудно начинать с нуля, о том, что «многое понял».
— Я рад, что ты поправилась, — сказал он однажды. — Правда рад.
— Я тоже, — ответила Нина. И это была правда. Но не та, на которую он надеялся.
Алена исчезла окончательно. Как испаряются люди, для которых чужая слабость — лишний вес. Иногда Нина ловила себя на мысли, что совсем не злится на нее. Каждый живет по своим правилам. Просто у каждого — свой счет.
Однажды Нина поехала за город. Одна. Села в электричку, купила бумажный стаканчик кофе и смотрела, как город уступает место полям. Рядом болтали студенты, кто-то смеялся, кто-то строил планы. Жизнь шла. И в этом было что-то невероятно утешительное.
В маленьком пансионате, где она остановилась, по вечерам играли на пианино. Стареньком, расстроенном, но живом. В первый вечер она просто слушала. Во второй — подошла ближе. В третий — села рядом с мужчиной лет шестидесяти и тихо сказала:
— Я когда-то играла. Давно.
— Музыка не стареет, — ответил он и подвинулся.
Пальцы дрожали. Потом перестали. Мелодия была простой, но в ней было всё: страх, потеря, прощение, и — да — надежда.
Никто не аплодировал. Но мужчина кивнул. И этого было достаточно.
Возвращаясь домой, Нина вдруг поняла: она больше не ждет, что жизнь что-то ей «вернет». Не ждет извинений, компенсаций, раскаяний. Всё важное уже произошло. Она выжила. Она выбрала себя. Она больше не была чьим-то фоном.
Иногда она вспоминала тот вечер с остывшим чаем. И думала: как странно, что слова «ты старая и больная» стали началом, а не концом.
Старой она не стала.
Больной — перестала.
А вот свободной — наконец да.
И этого оказалось более чем достаточно.
