Александр Павлович Руденко шёл уверенно, будто знал этот лес с детства. Он держался чуть впереди группы, иногда оборачиваясь и бросая короткие фразы, словно экскурсовод с военным прошлым. Его голос был спокойным, даже убаюкивающим, но Марину Викторовну не покидало ощущение, что с каждым шагом они удаляются не просто от тропы — они уходят от мира.
— Товарищ учитель, — сказал он, — объект совсем рядом. Его ещё в 80-х хотели законсервировать, но так и не успели.
Дети оживились. Кирилл Новиков подпрыгивал от нетерпения, Аня Смирнова крепче сжала гербарную папку, а Егор Лебедев засыпал мужчину вопросами о войне. Руденко отвечал охотно, слишком охотно — будто репетировал эти слова не раз.
Марина Викторовна остановилась.
— Мы отклонились от маршрута. Я должна предупредить сторожа.
— Рация здесь не берёт, — быстро ответил он. — Холмы. Пять минут — и вернёмся.
Это было первое неправдоподобие. Рация работала здесь всегда.
Они вышли к низине, заросшей молодыми елями. Земля под ногами стала мягкой, влажной. И тогда дети увидели бетонную плиту, наполовину скрытую мхом. На ней ещё угадывались выцветшие цифры: «1968».
— Это вход, — сказал Руденко и впервые не улыбнулся.
Марина Викторовна почувствовала холод в груди.
— Дети, стоим здесь, — резко сказала она. — Никто никуда не идёт.
Но было поздно. Руденко уже отодвинул сухие ветки. Под ними оказался люк.
Металлический. Военный.
Он открылся с глухим эхом, будто лес вдохнул и замер.
Из темноты пахнуло сыростью и ржавчиной.
— Спускаемся по одному, — сказал мужчина и посмотрел прямо на учительницу. — Или вы хотите, чтобы они увидели, как государство бросает свои тайны?
Это был момент, когда Марина Викторовна поняла:
это не экскурсия. Это ловушка.
Она пошла первой.
Внутри был узкий коридор, освещённый редкими лампами аварийного питания. Стены — бетон, пол — рельсы для тележек. Где-то капала вода. Дети шли молча. Даже Кирилл не шутил.
Через несколько минут проход закончился массивной дверью. Руденко закрыл её за последним ребёнком.
Щёлкнул засов.
— Простите, — тихо сказал он. — Но так надо.
И в этот момент в глубине туннеля раздался детский крик.
Дверь захлопнулась с таким звуком, будто отрезала их от самой жизни. Марина Викторовна резко обернулась, но Руденко уже стоял по ту сторону — за стеклянным окошком в металле. Его лицо в тусклом свете лампы казалось серым, почти мёртвым.
— Вы с ума сошли?! — крикнула она, ударив ладонями по двери. — Там дети!
— Именно поэтому, — глухо ответил он. — Они должны быть здесь. Все.
Он исчез в темноте, и только эхо его шагов ещё несколько секунд отдавалось в коридоре.
Дети начали плакать. Кто-то звал маму, кто-то пытался шутить, но голос срывался. Кирилл прижался к стене, дрожа всем телом. Аня молча вытирала слёзы рукавом куртки. Егор, бледный, как мел, смотрел на рельсы под ногами.
— Слушайте меня, — Марина Викторовна подняла голос, заставляя себя быть спокойной. — Мы вместе. Мы выберемся.
Она не верила в это. Но дети должны были верить.
Коридор уходил вглубь и раздваивался. На стенах висели таблички с облупившейся краской:
«СЕКТОР Б», «ЛАБОРАТОРИЯ», «ХРАНИЛИЩЕ».
Это был не просто бункер. Это был объект.
В одной из комнат они нашли старые кровати, противогазы детских размеров и журналы с печатями Министерства обороны СССР. Последняя запись датировалась 1989 годом.
— Здесь… уже были дети? — прошептала Аня.
Марина Викторовна не ответила.
Через час погас свет. Полностью. Наступила такая тьма, что нельзя было разглядеть собственную руку. Кто-то закричал. В темноте раздался глухой удар — один из мальчиков упал, ударившись о рельсу.
И тогда включилась сирена.
Не громкая — наоборот, низкая, давящая, будто стон самой земли.
Из динамика раздался голос Руденко:
— Объект активирован. Процедура консервации запущена. Вы не должны были сюда попасть… но раз уж так вышло…
— Что вы с нами сделаете?! — закричала Марина Викторовна.
Пауза длилась мучительно долго.
— Ничего, — ответил он наконец. — Просто оставлю вас там, где вас не найдут.
Она поняла.
Он не собирался их убивать.
Он собирался стереть их.
Дети начали терять силы. Воды почти не осталось. Воздух стал тяжёлым. Некоторые засыпали — и Марина Викторовна трясла их, не давая закрыть глаза.
На третий день один из мальчиков не проснулся.
Она сидела рядом с ним, держа его холодную руку, и впервые за все годы работы позволила себе плакать.
А наверху, в мире солнца и птиц, уже начинались поиски.
Поиски длились почти месяц. Лес прочёсывали солдаты, милиция, добровольцы. Вертолёты кружили над Сосновым Бором, кинологи теряли следы у самой низины, где позже, через десятилетия, и произойдёт провал земли. Автобус нашли. Вещи нашли. Детей — нет. Дело быстро получило гриф «без перспективы», а затем — «архив». Родителям рекомендовали «смириться». Некоторые так и не смогли.
Александр Павлович Руденко исчез через три дня после трагедии. Его квартиру опечатали, но внутри не нашли ничего, кроме старых военных схем и вырезок из газет о закрытых объектах. В 1992 году его официально признали погибшим. Тело не нашли.
Весной 2021 года Иван Сергеевич Ковалёв всё ещё стоял у края провала, когда приехали спасатели. То, что обнаружили внизу, перевернуло даже их профессиональное спокойствие.
Туннель уходил глубже, чем предполагали карты. В одной из боковых камер нашли детские рюкзаки, истлевшие тетради, значки октябрят. В дальней секции — останки. Не всех. Лишь части.
А потом нашли дверь. Герметичную. С заклинившим механизмом.
За ней — небольшое помещение. В углу — старый стол, лампа и скелет мужчины в военной форме без знаков различия. В кармане — удостоверение на имя Александра Павловича Руденко. Рядом — дневник.
Последняя запись была датирована 20 мая 1991 года:
«Они не должны были умереть. Я хотел сохранить объект. Думал, что если спрятать их здесь, система снова заработает, и про меня вспомнят. Но объект умирает. Воздух уходит. Дети… смотрят на меня. Учительница просила открыть дверь. Я не смог. Теперь остаюсь с ними. Это единственное честное решение».
Экспертиза подтвердила: вентиляция была отключена извне. Система аварийного выхода — заблокирована вручную.
Руденко не сбежал.
Он остался.
И задохнулся там же, где погибли они.
Официальный отчёт 2021 года осторожен в формулировках. Многие страницы до сих пор засекречены. В прессе история прошла тихо — «обнаружены останки, обстоятельства уточняются». Но для нескольких семей это стало концом тридцатилетнего кошмара. Появилось место, куда можно прийти. Появились ответы — пусть и страшные.
На месте провала сейчас стоит скромный памятный знак. Без имён. Только дата: 1991–2021.
И если весной пройти там рано утром, можно услышать странное эхо. Будто в глубине земли всё ещё идёт детский класс.
И учительница считает:
— Один… два… все на месте…
Но это уже — просто лес.
