— Папа уже ушёл? — спросила Лиза, стоя в дверях комнаты в школьной пижаме.
Я замерла на секунду.
В горле встал ком, но я заставила себя улыбнуться.
— Да, солнышко. У него сегодня… ранние дела.
Ложь далась тяжело. Я никогда раньше не врала дочери.
Но как сказать ребёнку, что её отец украл деньги, предназначенные для её здоровья, и сбежал с собственной матерью на край света?
Пока Лиза умывалась, я машинально жарила яйца, хотя аппетита не было вовсе. В голове крутились обрывки мыслей: полиция, банк, адвокат, работа, школа. Всё смешалось.
— Мам, ты какая-то бледная, — заметила Лиза за завтраком. — Ты заболела?
— Немного не выспалась, — ответила я и отвернулась к раковине, чтобы она не увидела слёзы.
Когда за Лизой закрылась входная дверь, я позволила себе заплакать.
Не красиво. Не тихо.
С надрывом, как плачут взрослые женщины, когда рушится их мир.
Через двадцать минут я уже сидела в отделении полиции.
— То есть вы утверждаете, что деньги перевёл ваш законный супруг? — уточнил следователь, пролистывая заявление.
— Я не утверждаю. Это подтверждает банк, — ответила я глухо. — Он забрал всё. Деньги на операцию ребёнку.
Следователь тяжело вздохнул.
— Вы понимаете, что это не кража в классическом смысле? Счёт оформлен на вас, но доступ был добровольно предоставлен.
— Я доверяла мужу, — прошептала я. — Это теперь преступление?
Он ничего не ответил.
Телефон завибрировал.
Сообщение от неизвестного номера:
«Не ищи нас. Так будет лучше для всех.»
У меня похолодели руки.
Я набрала номер — абонент был вне зоны доступа.
Я вышла из отделения, не чувствуя ног.
На улице светило солнце, люди спешили по делам, кто-то смеялся.
Мир продолжал жить, будто у меня не отняли всё.
У подъезда дома меня ждала соседка, Тамара Сергеевна.
— Марина… ты знаешь? — прошептала она. — Я видела твоего Диму ночью. С чемоданами. И с матерью. Они таксиста ждали… Я ещё подумала — странно.
Ночью.
Пока я спала рядом с человеком, который уже всё решил.
В этот момент я поняла главное:
он готовился. Долго. Хладнокровно. И без сожаления.
А значит — это ещё не конец.
Вечером я сидела в пустой квартире и впервые за день включила свет.
До этого не могла — казалось, яркость разоблачит мою слабость.
На столе лежал наш семейный альбом. Я не помнила, чтобы доставала его. Наверное, рука сама потянулась — туда, где всё ещё было «мы».
Вот Дима держит Лизу в роддоме. Вот мы на даче у его матери — Нины Павловны. Она тогда улыбалась редко, но метко. Всегда смотрела на меня оценивающе, словно я была временным явлением.
Фраза, сказанная ею три года назад, вдруг всплыла отчётливо, до дрожи:
«Деньги должны быть в надёжных руках. Женщина — не гарантия.»
Тогда я посмеялась.
Теперь — нет.
Телефон снова завибрировал.
Сообщение пришло уже с номера Димы.
«Марина, не делай глупостей. Деньги я взял не просто так. Это компенсация.»
Компенсация.
За что?
За десять лет брака? За дочь? За ночи, когда я не спала у больничной кровати Лизы, а он «задерживался на работе»?
Я написала коротко:
«Ты украл деньги на лечение собственного ребёнка.»
Ответ пришёл почти сразу:
«Ты всё равно не смогла бы их удержать. Ты слишком мягкая.»
Я рассмеялась. Громко. Истерично.
Вот оно. Не любовь. Не слабость.
Просто презрение.
На следующий день меня вызвали в банк.
— Мы можем зафиксировать заявление о злоупотреблении доверием, — сказала сотрудница, глядя сочувственно. — Но вернуть средства быстро не получится. Возможно — никогда.
— А если он выведет деньги за границу? — спросила я.
Она отвела глаза.
— Скорее всего, уже вывел.
По дороге домой я зашла к его матери.
Ключ у меня ещё был.
Нина Павловна открыла не сразу. Увидев меня, побледнела — но быстро взяла себя в руки.
— Ты чего пришла? — холодно.
— За правдой.
— Правда простая, — усмехнулась она. — Ты была временной. А Дима — мой сын. Я его защитила.
— От кого? От дочери?
Она замолчала. Впервые.
— Ты думаешь, он с тобой был счастлив? — наконец сказала она. — Ты всегда была проблемой.
Я вышла, не хлопнув дверью.
Мне стало ясно: они не убегали.
Они освобождались — от меня, от ребёнка, от ответственности.
Но именно в этот момент во мне что-то сломалось окончательно.
Я больше не собиралась плакать.
Я собиралась бороться.
И у меня уже был план.
План не родился сразу.
Он сложился из деталей — из слов в банке, из фразы свекрови, из той самой уверенности Димы, что я «слишком мягкая».
Я действительно была мягкой.
Раньше.
Первым делом я поехала к юристу. Бесплатная консультация, маленький кабинет, старый чайник на подоконнике.
— У вас есть козырь, — сказал он, листая документы. — Деньги были целевыми. Назначение — лечение ребёнка. Есть выписки, диагноз, переписка. Это меняет всё.
Через неделю я подала сразу несколько заявлений:
о взыскании неосновательного обогащения,
об ограничении выезда за границу,
и — самое главное — заявление в суд о защите интересов несовершеннолетнего.
Ответ пришёл быстрее, чем я ожидала.
На электронную почту.
«Вылет отменён. Причина: судебный запрет на пересечение границы.»
Они были уже не на Мальдивах.
Они застряли.
Через знакомых я узнала: Диму и Нину Павловну развернули в аэропорту Мале. Деньги на карте заморожены. Отель — отменён. Обратных билетов нет.
Он позвонил сам. Впервые.
— Ты что наделала?! — кричал он в трубку. — Ты нас подставила!
— Нет, Дима, — спокойно ответила я. — Я защитила дочь.
Он замолчал.
— Ты же понимаешь, — уже тише, — нам теперь не на что жить.
Я закрыла глаза.
— А Лизе было на что лечиться?
Суд длился три месяца.
Я похудела, поседела, научилась не плакать при людях.
Часть денег вернуть удалось. Не всё. Но достаточно, чтобы сделать операцию.
Лиза сейчас здорова. Это главное.
Дима вернулся. Не ко мне — к матери.
Мы развелись быстро. Он ни разу не попросил прощения.
Нина Павловна больше не звонит.
Иногда я думаю:
если бы тогда, в то утро, он просто сказал правду — всё могло быть иначе.
Но он выбрал побег.
А я — остаться.
И стать сильнее.
Я больше не мягкая.
Я — мать.
