После той неудачной встречи у клуба Анюта словно притихла. Будто внутри неё погас маленький огонёк, который раньше светился каждый раз, когда она слышала смех Семки или перебор гармошки Алешки в далёких воспоминаниях. Теперь вечерами она чаще сидела у окна с шитьём — мать научила её подгонять платья соседкам, и у Анюты это выходило удивительно ловко. Пальцы у неё были тонкие, аккуратные, словно сами знали, куда ложится стежок.
Иногда, работая, она напевала. Сначала тихо, почти шёпотом, а потом голос крепчал, разливался по избе, вылетал в открытое окно и плыл по улице. Соседи даже останавливались.
— Это Захарова младшая поёт? — перешёптывались бабы. — Голос-то какой, прямо артистка.
Однажды у калитки остановилась почтальонка тётя Груня.
— Анют, тебе бы учиться пению, — сказала она. — В райцентре кружок есть, у меня племянница туда ходит.
Анюта только грустно улыбнулась:
— Куда уж мне…
Но слова застряли в голове, как семечко в земле.
Тем временем Семка всё чаще ходил с Маринкой. По деревне уже подшучивали:
— Гляди, жених городской объявился!
Самым обидным для Анюты было не это, а то, что Семка стал неловким рядом с ней. Раньше мог забежать за водой, помочь дрова сложить, рассказать смешную историю. Теперь лишь кивал издалека.
Но жизнь, как река, не стоит. Однажды в их дом заглянул новый фельдшер — молодой, рыжеватый, смешливый.
— Кто тут у нас певунья? — спросил он с порога. — Мне сказали, у вас голос лучше радио.
Мать засуетилась:
— Да вот она, Анюта.
Фельдшер попросил спеть. Анюта сначала смутилась, но потом запела старинную протяжную песню. Мужчина даже про сумку свою забыл.
— Вам бы в училище, девушка, — сказал он серьёзно. — Такой голос — редкость.
— Да какая учёба, — вздохнула мать. — Нам хозяйство держать.
Фельдшер глянул на Анютину ногу.
— А ногу показать можно?
Осмотрел внимательно, покрутил, понажимал.
— Тут не приговор, — сказал он. — В области операции делают. Исправляют.
Анюта смотрела на него широко раскрытыми глазами. Впервые за долгие годы кто-то сказал это спокойно, без жалости.
Вечером она долго не могла уснуть. В голове смешались мечты, страх, надежда. А вдруг можно ходить иначе? А вдруг можно уехать учиться? А вдруг жизнь не закончилась в этой маленькой избе?
И впервые после истории с клубом она запела не грустно, а тихо-радостно.
А за окном, как назло, проходил Семка. Он остановился, прислушался… и почему-то улыбнулся.
Слова фельдшера не давали Анюте покоя. Целыми днями она ловила себя на том, что думает не о стежках и не о корове Зорьке, а о белых больничных коридорах, о врачах, о людях, которые ходят легко и не задумываются о каждом шаге. Мысль казалась почти дерзкой — а вдруг и она сможет так?
Но рядом была мать. С каждым годом она становилась тише, медленнее, чаще жаловалась на сердце. И каждый раз, когда Анюта осторожно заикалась:
— Мам, а если мне в область съездить… показать ногу…
Мать вздыхала:
— Ох, дочка… Деньги где? Да и кто мне тут поможет? Ты у меня одна опора.
И Анюта замолкала. Чувство долга тянуло её назад, как тяжёлый узел за плечами.
Однажды на деревенском празднике урожая Анюту уговорили спеть. Она долго отнекивалась, но председатель клуба сказал:
— Ну-ка, Захарова, не ломайся. Людям радость нужна.
Она вышла на маленькую сцену, опираясь на перила. В зале гудели голоса, кто-то смеялся, дети бегали. Но стоило ей запеть — всё стихло.
Голос её лился чисто, глубоко, будто рассказывал о чём-то родном каждому: о поле, о дороге, о разлуке, о надежде. У одной бабушки даже слёзы потекли.
А посреди песни вдруг отключился свет.
Кто-то крикнул:
— Всё, концерт окончен!
Но Анюта не остановилась. Она пела в темноте. И люди притихли ещё больше. Кто-то зажёг фонарик, потом второй. В итоге весь зал светился огоньками, как звёздное небо.
Когда свет дали, раздались аплодисменты. Настоящие, громкие.
И в первых рядах она увидела Семку. Он смотрел на неё совсем иначе — не с жалостью, не с неловкостью. С удивлением. И даже с уважением.
После концерта он подошёл:
— Анют… я и не знал, что ты так поёшь. Прямо… мурашки.
Она улыбнулась спокойно:
— Ты просто давно не слушал.
И впервые разговор не причинил ей боли.
Тем же вечером к ней подошла незнакомая женщина из райцентра — оказалось, работник Дома культуры.
— Девочка, тебе учиться надо. Приезжай на прослушивание. Я серьёзно.
Она дала бумажку с адресом.
Анюта держала её, как что-то хрупкое. Судьбу, сложенную вчетверо.
Дома мать долго молчала, а потом неожиданно сказала:
— Езжай. Отец твой хотел, чтобы вы жили лучше нас. Может, это твоя дорога.
У Анюты защипало в глазах.
В ту ночь она не спала от волнения. Впервые за много лет перед ней приоткрылась дверь, а не стена.
А за окном шёл первый осенний дождь — тихий, но упрямый, как её новая надежда.
Поездка в райцентр стала для Анюты первым настоящим путешествием в жизни. Она сидела у окна автобуса, прижимая к груди маленький узелок с платьем и документами, и смотрела, как деревня остаётся позади. Поля тянулись золотыми полосами, леса темнели на горизонте, а сердце у неё билось так часто, будто тоже спешило вперёд.
Прослушивание проходило в старом Доме культуры. В коридоре стояли такие же девчонки и парни — кто-то распевался, кто-то нервно шептал слова песен. Анюта вдруг почувствовала себя маленькой и простой среди них. Нога ныла от дороги, но она терпела.
— Захарова Аня, заходите, — позвали из зала.
Она вышла на сцену. В зале сидели трое — женщина с добрыми глазами, пожилой мужчина в очках и молодой аккомпаниатор.
— Что будете петь?
— Русскую народную… «Ой, то не вечер», — тихо ответила она.
И запела.
Сначала голос дрожал. Но уже со второй строчки он окреп, развернулся, наполнил зал. В нём была и грусть её детства, и тихая любовь, и несбывшиеся мечты, и та надежда, что только начала прорастать.
Когда она закончила, повисла пауза.
— Девочка, — сказал мужчина в очках, — у тебя не просто голос. У тебя душа поёт.
Её приняли. Предложили обучение при училище культуры и даже место в общежитии.
Но самым неожиданным стало другое: женщину из комиссии заинтересовала её нога. Она дала направление к областному врачу, знакомому ортопеду.
— Не обещаю чуда, — сказала она, — но улучшить можно.
Мать, узнав новости, плакала и смеялась одновременно.
— Езжай, доченька. Не держу больше. Видно, не зря тебе Бог голос дал.
Перед отъездом к ней подошёл Семка. Стоял неловко, мял кепку.
— Анют… ты это… молодец. Я всегда знал, что ты особенная.
Она смотрела на него спокойно, без прежнего трепета.
— Спасибо, Семка. Береги себя.
И вдруг поняла: боль ушла. Осталась только тёплая память.
Прошёл год.
Операция не сделала её ногу идеальной, но ходить стало легче. Почти без боли. Анюта училась, пела на концертах, и зрители её любили. В её голосе была правда — а её всегда слышно.
Однажды зимой она приехала в деревню с концертом. В клубе собралось всё село. Мать сидела в первом ряду, вытирая слёзы платком.
Когда Анюта запела, люди замерли. Это была уже не просто деревенская девочка. Это была молодая певица с сильным, глубоким голосом и светлыми глазами человека, который нашёл свою дорогу.
После концерта к ней подходили, благодарили. Даже Маринка с Семкой.
— Ты теперь городская звезда, — улыбнулась Маринка.
— Да нет, — мягко ответила Анюта, — я просто пою.
Позже, выйдя на крыльцо клуба, она вдохнула морозный воздух. Над деревней сияли звёзды. Те самые, под которыми она когда-то плакала у окна.
Теперь она улыбалась.
Жизнь не стала сказкой. Но стала её собственной. И, может быть, именно это и есть счастье — когда сердце поёт свободно.
А где-то далеко снова звучала гармонь. И в этот раз её мелодия была светлой.
