Села я на этот злосчастный Свенсон, как на электрический стул. Сердце колотится, в наушниках орёт какая-то бодрая девица: «Ты сможешь! Ты богиня!» А я — богиня… разве что котлет с пюре.
Первый оборот педалей дался легко. Второй — уже с подозрением. На пятом я почувствовала, как где-то в районе моего «масштаба один к пяти» что-то недовольно дрогнуло. Но отступать было поздно. Полгода я изображала дизайнерскую перестановку тренажёров, хватит.
Через десять минут я вспотела так, будто не омолаживаюсь, а картошку копаю в июле. В комнате стало душно. Морс «Здоровые ноги» манил со стола. Я сделала глоток — солёный, жирноватый, бодрящий. Бабушка плохому не научит.
И тут в голове вдруг всплыло: «А зачем всё это?» Мне 48. Муж есть. Сын есть. Дом есть. Да, не море. Да, не шуба. Но разве только это делает женщину молодой?
Педали крутились всё быстрее. Я словно убегала — от зеркала, от соседских смешков, от «Ларисы Кабаевой». Смешно им. А мне не до смеха. Потому что однажды я поймала своё отражение в витрине магазина — и не узнала себя. В глазах усталость. В плечах тяжесть. Не тело постарело — я внутри сдалась.
Музыка гремела, дыхание сбивалось. И вдруг — резкий щелчок. Свенсон дёрнулся и замер.
Я застыла.
В наушниках всё ещё пела бодрая девица, а я сидела, как на льдине посреди океана. В груди закололо. Руки задрожали. «Вот и всё, Лариса Петровна, — подумала я. — Омолодилась».
Сняла наушники. Тишина в доме была тревожной. Из кухни донёсся голос Кирюшки:
— Мам, у нас свет моргнул!
Свет? Я посмотрела на тренажёр. Индикаторы погасли. Из розетки тянулся удлинитель, как змея.
И вдруг мне стало по-настоящему страшно. Не из-за света. А из-за того, что если бы я сейчас упала — никто бы и не понял сразу, что со мной. Муж в гараже. Сын за уроками. А я тут борюсь с возрастом в купальнике и с морсом из свиных ног.
Я слезла со Свенсона медленно, будто сходила с корабля после шторма. Сердце постепенно успокаивалось. В зеркале я увидела себя — раскрасневшуюся, растрёпанную, живую.
И в этот момент я вдруг поняла: я испугалась не тренажёра. Я испугалась времени. Оно идёт. И никто не спросит, готова ли я.
Но если уж бороться — то по-настоящему.
Я снова включила удлинитель.
— Ну что, Свенсон, — прошептала я, — второй раунд?
И нажала кнопку.
Второй раунд начался уже без героизма. Я села на Свенсон осторожно, будто на переговоры. Никаких резких стартов — плавно, медленно, с достоинством. В конце концов, мне не олимпийское золото нужно, а чтобы джинсы сошлись без молитвы.
Педали заскрипели. Я прислушалась к себе. Дыхание ровное. Сердце бьётся, но уже без паники. В голове — тишина. И вдруг, среди этой тишины, всплыло то, о чём я старалась не думать.
Три года назад.
Поликлиника. Белые стены. Кардиолог — усталая женщина с добрыми глазами — сказала тогда спокойно:
— Лариса Петровна, сердце у вас не старое. Но вы его загоняете. Стресс, лишний вес, тревожность. Вам нужно движение. И покой.
Движение и покой. Смешно звучит. Где его взять, этот покой? Когда муж шутит не к месту, соседи сравнивают с Кабаевой, а ты сама себя сравниваешь с фотографией двадцатилетней давности.
Я тогда кивнула врачу и… пошла домой жарить котлеты.
Педали крутились. Пот стекал по вискам. И вдруг дверь в спальню приоткрылась.
— Мам? — тихо сказал Кирюшка.
Я резко обернулась и едва не потеряла равновесие.
— Ты чего?! — прошипела я, стягивая полотенце с плеч.
— Я просто спросить хотел… Ты плачешь?
Я замерла.
Плачу? Я провела рукой по щеке. Пот. Или нет?
— Это я… тренируюсь, — буркнула я. — Иди уроки делай.
Он не ушёл сразу. Постоял, посмотрел на меня внимательно — не как сын на смешную маму в купальнике, а как человек, который что-то чувствует.
— Мам, тебе плохо?
И вот тут меня прорвало. Не слёзы — злость.
— Мне не плохо! Мне сорок восемь! Понимаешь? И я не хочу превращаться в тётку с авоськой! Всё, иди!
Он тихо закрыл дверь.
И в этот момент педали вдруг стали тяжёлыми. Как будто к ним привязали все мои страхи. Я крутила и думала: а ведь он испугался. Не моего веса. Не купальника. А моего крика.
Я слезла с тренажёра и села на край кровати. Сердце билось часто, но уже не от нагрузки — от стыда.
Через минуту в комнату заглянул Витёк.
— Ну что, чемпионка? — начал он привычным тоном, но осёкся, увидев моё лицо. — Ларис… ты чего?
И я вдруг сказала правду. Без шуток. Без сарказма.
— Вить, я боюсь стареть. Боюсь стать никому не нужной. Даже тебе.
Он молчал дольше, чем обычно. А потом сел рядом.
— Дура ты моя, — тихо сказал он. — Я тебе тренажёры купил не потому, что ты старая. А потому что ты живая. И хочу, чтоб так было подольше.
Я впервые за долгое время почувствовала, как внутри что-то отпускает.
Сердце под нагрузкой — это не только про мышцы. Это про разговоры, которые мы боимся начать.
И, кажется, мой настоящий второй раунд только начинался.
В ту ночь я долго не спала.
Витёк тихо сопел рядом, Кирюшка за стеной переворачивал страницы — готовился к контрольной. А я лежала и смотрела в потолок. Не о море думала. И не о шубе. А о том, как быстро я сама назначила себе приговор: «Старая. Всё. Поезд ушёл».
А ведь правда — никто, кроме меня, этого не говорил.
Утром я встала раньше всех. Не из героизма — просто внутри что-то изменилось. Я не чувствовала себя героиней фитнес-марафона. Я чувствовала себя женщиной, которая вчера впервые честно призналась в своём страхе.
Сварила кофе. Без морса из «здоровых ног» — хватит экстрима. Открыла окно. Холодный воздух ударил в лицо, и я вдруг глубоко вдохнула. Вот оно — «задышать полной грудью». Не на тренажёре. А по-настоящему.
Когда проснулся Витёк, я уже была одета — не в халате, а в джинсах и той самой блузке, которую давно не надевала, потому что «тесновата».
— Ты куда это? — удивился он.
— К парикмахеру. Потом в торговый центр. И, кстати, мы летом едем на море.
Он моргнул.
— А как же Свенсон?
Я улыбнулась.
— Свенсон остаётся. Но он — не наказание. Он — инструмент. А жизнь — не про весы.
Витёк встал, почесал затылок.
— Ларис… если море — значит море. Я просто думал, тебе движения не хватает.
— Мне не движения не хватало, — спокойно ответила я. — Мне не хватало поддержки. И разговора.
Он подошёл и обнял меня — неловко, по-мужски. Без пафоса. Но искренне.
И в этот момент я поняла простую вещь, которую почему-то игнорируют во всех глянцевых советах: возраст — это не враг. Враг — молчание. Когда ты годами копишь обиды, страхи, сравнения. Когда ждёшь, что кто-то угадает, чего ты хочешь.
Вечером я снова села на Свенсон. Без купальника — в удобной футболке. Без истерики. Включила музыку, но тихо. Кирюшка зашёл и уже не испугался.
— Мам, ты крутая, — сказал он вдруг. — Правда.
И у меня защипало в глазах.
Я крутила педали и чувствовала не стыд, а силу. Не потому что худею. А потому что выбрала себя — не против семьи, а вместе с ней.
Через месяц мы купили билеты на море. Через два я сменила причёску. Через три — стала ходить к кардиологу не из страха, а для контроля. Вес уходил медленно. Зато тревога — быстрее.
Соседи всё ещё шутят про Кабаеву. Пусть. Я теперь не в масштабе «один к трём». Я — в масштабе своей жизни.
И если честно, омоложение началось не с тренажёра.
Оно началось с фразы: «Мне страшно».
Иногда, чтобы измениться, не нужно убегать. Нужно остановиться — и сказать правду.
А Свенсон?
Стоит в спальне. Работает. И больше не кажется врагом.
Потому что изменяться — это не про тело.
Это про смелость жить дальше.
