Арина поднялась, и пол под её ступнями оказался ледяным, будто хранил в себе всю стылость прошедшей зимы. В избе было темно, только в щели ставней просачивалась синяя предрассветная мгла. Алёнкин плач больше не повторялся, но эта тишина была страшнее любого крика.
Она на ощупь нашла лучину, высекла огонь. Трепетный язычок света задрожал, выхватывая из темноты углы избы, тёмные и будто настороженные. Храп не прекращался — тяжёлый, самодовольный. Арина бросила короткий взгляд на мужа. Его лицо, грубое и одутловатое, сейчас казалось почти детским, беззащитным. Но она знала: это обман.
Она медленно полезла на полати.
Алёнка лежала, сжавшись в комочек, её тонкие ручки обнимали собственные плечи. Глаза — широко раскрытые, блестящие, не по-детски серьёзные.
— Мамочка… он опять пришёл, — прошептала девочка.
Арина почувствовала, как кровь отлила от лица.
— Кто, родная?
Алёнка молчала. Потом её маленький пальчик дрогнул и указал вниз, туда, где стояла постель родителей.
— Он стоял… возле папки. А потом… толкнул его.
Лучина затрещала. Арина судорожно сглотнула.
— Тебе приснилось.
— Нет. У него были босые ножки. Маленькие… как у Стёпки были…
Имя, произнесённое в полумраке, будто рассекло воздух ножом.
Стёпка. Их первенец. Тот самый, которого не уберегли. Тот самый, которого Тихон в пьяном угаре однажды толкнул слишком сильно. Мальчик ударился о лавку. А через два дня его не стало. Тогда всё списали на лихорадку. В деревне не принято было говорить лишнего.
Арина помнила крошечные босые ступни сына, как они замирали в её ладонях, когда он уже не дышал.
Она резко спустилась вниз.
Тихон во сне вдруг дёрнулся. Его лицо исказилось. Руки судорожно взметнулись, будто кто-то действительно толкнул его.
И вдруг — тяжёлое тело с глухим стуком рухнуло с кровати на пол.
Свекровь взвизгнула на печи.
Арина вскрикнула, но тут же осеклась.
Тихон лежал на спине, тяжело дыша, глаза распахнуты от ужаса.
— Он… — прохрипел он. — Он опять здесь…
По спине Арины пробежали мурашки.
— Кто? — спросила она, и голос её прозвучал неожиданно спокойно.
Тихон затравленно озирался.
— Мальчишка… босой… стоит и смотрит. Молчит. Только смотрит…
Он попытался встать, но ноги его подогнулись. Впервые за долгие годы Арина увидела в его глазах не ярость, не злость, а страх — настоящий, животный.
Свекровь, перекрестившись, зашептала что-то о грехах, о покаянии, о Божьей каре.
В избе стало холодно, как в погребе. Лучина почти догорела.
Арина стояла посреди комнаты и вдруг ощутила странное, пугающее спокойствие. Не радость — нет. Но какое-то ощущение справедливости, медленной и неотвратимой.
Она вспомнила, как Стёпка тянул к отцу руки. Как Тихон оттолкнул его, раздражённый детским плачем. Как мальчик упал.
И теперь — босые ножки.
— Это сон, — прошептал Тихон, но голос его дрожал. — Я не виноват… Я ж тогда… не хотел…
Но слова его повисли в воздухе.
Алёнка тихо спустилась с полатей и встала рядом с матерью. Она крепко взяла её за руку.
— Мамочка, он не злой. Он просто смотрит.
Тишина в избе стала почти звенящей.
И где-то в глубине Арининой души впервые за долгие годы родилась мысль: возможно, пришло время платить по счетам.
Утро пришло незаметно, как приходит болезнь — тихо, осторожно, без предупреждения. Небо за окном стало серым, влажным, словно выцветшая холстина. Деревня просыпалась медленно: где-то скрипела калитка, кто-то выпускал скотину на улицу, и редкий собачий лай разрывал сонную тишину.
Тихон не встал.
Он лежал на полу возле кровати, тяжело дыша и прижимая ладонь к груди, словно там поселилась тупая боль. Свекровь, охая, сползла с печи и долго шептала молитвы, крестясь на иконы с почерневшими ликами.
— Ох, грехи… грехи наши… — бормотала она.
Арина молча растопила печь. Движения её были точными, выверенными, почти механическими. Вчерашний страх растворился в каком-то странном внутреннем холоде.
Алёнка сидела на лавке и смотрела в угол.
— Он ушёл? — спросила девочка.
Арина не сразу ответила.
— Не знаю.
Пока закипал чугунок с кашей, Арина заметила на полу странное.
На пыльных досках у кровати мужа виднелись отпечатки. Маленькие. Босые.
Она опустилась на колени.
Следы были чёткими, словно кто-то прошёлся по полу только что, не тронув ни пылинки вокруг. Размер — детский. Но шаги выглядели странно: будто ребёнок двигался медленно, тяжело, словно нес невидимую ношу.
Следы вели от полатей к постели Тихона.
И обрывались у самого края.
Сердце Арины застыло.
— Мам… — позвала Алёнка тихо. — Он стоит за тобой.
Арина не обернулась.
— Он злой? — спросила она.
Девочка долго молчала.
— Нет. Он плачет.
Тихон застонал на полу, перевернулся на бок и прошептал:
— Я ж тогда… не хотел… он сам… под руку попался…
Свекровь резко обернулась.
— Молчи! — прошипела она. — Молчи, дурной! Не трожь имя!
Но Тихон продолжал, словно не слышал.
— Маленький… холодный… босые ножки… он стоял и смотрел, как я тебя… — голос его сорвался.
Арина резко выпрямилась.
— Встань, — сказала она.
Он послушно попытался подняться, цепляясь за край лавки. Лицо его было серым, губы дрожали.
— Я не хотел… — повторил он.
Впервые за годы он выглядел не хозяином дома, не пьяным мучителем, а человеком, которого загнали в угол.
Арина почувствовала странную, тяжёлую усталость. Будто внутри неё что-то надломилось и теперь медленно осыпалось песком.
Она вспомнила ночи, когда прятала детей за печкой, закрывая им рты, чтобы не плакали. Вспомнила, как стирала кровь с разбитой губы.
И вдруг — почти шёпотом — сказала:
— Ты будешь жить.
Тихон вскинул голову.
— Но ты будешь бояться, — добавила она.
Свекровь охнула.
За окном ветер прошёлся по голым ветвям, и изба тихо скрипнула, будто отвечая.
Алёнка вдруг улыбнулась.
— Он сказал… что будет приходить.
— К кому? — спросила Арина.
— Ко всем, — ответила девочка. — Когда они будут злые.
Тихон закрыл лицо руками.
И в этот миг Арина поняла: месть уже совершилась. Не её рукой. Не человеческой.
А тихими босыми шагами, которые слышит только тот, кто виновен.
Ночь вернулась быстрее, чем ожидала Арина.
День прошёл в тяжёлой, вязкой тишине. Тихон почти не говорил. Он сидел на лавке, иногда вздрагивал, когда ветер шевелил занавеску у окна. Свекровь больше обычного молилась перед иконами, шепча слова так быстро, будто боялась, что их услышат.
Алёнка не отходила от матери.
Когда солнце закатилось за дальний лес, девочка тихо сказала:
— Он придёт сегодня.
Арина не ответила.
В избе запахло сыростью. Лучину она зажигать не стала.
Тьма опустилась мягко, как тяжёлое одеяло. Храп Тихона больше не звучал — он сидел, прислонившись к стене, и смотрел в угол.
Первый звук появился ближе к полуночи.
Едва слышный.
Будто кто-то осторожно переступал по холодным доскам.
— Ма… — прошептало что-то детским голосом.
Свекровь на печи начала тихо выть, закрыв лицо подолом рубахи.
Тихон задрожал.
— Я не хотел… — прошептал он в темноту. — Я тогда был пьян… Я не помню… Я…
Шаги остановились.
В углу комнаты воздух стал гуще, тяжелее, будто там стоял кто-то маленький и неподвижный.
— Папа… — тихо сказал голос.
Тихон зарыдал.
Это был не громкий плач мужчины, привыкшего к пьянству и дракам. Это был звук сломанного человека, который вдруг осознал, что не сможет убежать.
— Прости… — выдохнул он. — Прости меня…
Молчание.
Потом — очень медленно — раздался другой звук. Как будто босые ножки прошлись по полу.
Шаг…
Шаг…
Ещё шаг…
Алёнка спустилась с лавки и подошла к отцу.
— Он говорит, что не злой, — сказала она. — Он просто хочет, чтобы никто больше не бил детей.
Тихон всхлипнул.
— Я… — начал он.
Но договорить не смог.
В темноте что-то коснулось его лица — лёгко, почти невесомо, как холодный воздух зимней ночи.
Он закрыл глаза.
И увидел.
Маленького мальчика с тонкими бледными руками. Тот стоял босой на ледяном полу и смотрел спокойно, без злобы, без ненависти. Только грустно.
— Я не сержусь, — сказал ребёнок.
Тихон расплакался ещё сильнее.
— Но ты должен уйти, — продолжил мальчик. — Иначе маме будет тяжело.
Тихон кивнул.
Он плакал долго, пока в груди не стало пусто и тихо.
Когда он открыл глаза, в комнате уже никого не было.
Только утренний холодный ветер шевелил занавеску.
Утром Тихон ушёл из дома.
Никто не знал куда. Говорили, что видели его на дороге к реке. Кто-то шептал, что он покаялся в церкви и ушёл в монастырь. Старуха потом говорила, что это Божья кара.
Арина больше никогда не слышала босых шагов ночью.
Алёнка выросла тихой женщиной с глазами, в которых иногда мелькала странная, взрослая грусть.
Иногда, когда в деревне кто-то поднимал руку на ребёнка, люди рассказывали, что ночью видели маленького мальчика.
Он стоял у порога.
Босой.
И смотрел молча.
