Я стояла у лифта, сжимая в руках пакет с продуктами, и вдруг почувствовала себя глупо. Мне было сорок пять лет, я прожила в этом доме почти десять лет, и при этом не знала даже, на каком этаже живут мои соседи. Не знала и не хотела знать. Чужие жизни меня не интересовали.
Но сейчас… сейчас это почему-то стало важно.
Лифт приехал с тихим скрипом. Я вошла и нажала кнопку последнего этажа. Почему именно её — не знаю. Просто решила начать сверху. Лифт двигался медленно, как будто специально тянул время, давая мне шанс передумать.
«Зачем тебе это?» — спросила я себя.
Ответа не было.
Двери открылись. Пусто. Тихо. Запах пыли и старой краски. Я вышла на площадку и прислушалась. Ничего. Ни голосов, ни шагов. Только где-то далеко хлопнула дверь.
Я спустилась на этаж ниже. Потом ещё ниже.
И на пятом этаже я услышала звук.
Тихий. Металлический.
Как будто кто-то осторожно ставил кастрюлю на плиту.
Сердце вдруг ударило сильнее. Я сама не понимала почему. Это был обычный звук. Обычный дом. Обычная жизнь.
Но я подошла к двери.
Дверь была старая. Коричневая. Краска облупилась у ручки. Звонка почти не было видно — маленькая кнопка, пожелтевшая от времени.
Я стояла перед ней и вдруг поняла, что боюсь.
Боюсь не того, что мне откроют.
Боюсь того, что не откроют.
Я нажала звонок.
Тишина.
Потом — шорох.
Очень тихий.
И голос. Тот самый. Робкий.
— Кто там?..
Это был он.
— Это… я, — сказала я и сама удивилась, как глупо это прозвучало.
Замок щёлкнул не сразу. Сначала один оборот. Потом второй. Потом дверь приоткрылась на несколько сантиметров.
Егор стоял на пороге.
Он выглядел ещё меньше, чем в лифте. Худой. Большие глаза. Волосы растрёпаны. На нём была старая футболка с пятном на груди.
Он молчал. Просто смотрел на пакет в моих руках.
— Вот, — сказала я резко и протянула пакет. — Это вам.
Он не взял сразу.
— Маме плохо, — сказал он тихо.
Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.
— Она спит?
Он покачал головой.
— Она не может встать.
В квартире было темно. Только слабый свет из кухни.
И тогда я увидела.
На полу стояла та самая коробка. С моими заморозками. Уже открытая.
И рядом — маленькая кастрюля.
Пустая.
Я не помню, как сделала шаг вперёд. Просто в какой-то момент оказалась внутри их квартиры. Егор отступил, пропуская меня, и закрыл дверь осторожно, без звука, словно боялся разбудить кого-то, кто и так не спал.
Первое, что я почувствовала, — холод.
Не тот холод, что бывает зимой на улице. А другой. Квартирный. Когда стены промёрзли, когда воздух неподвижен, когда батареи либо не работают, либо работают вполсилы.
Пахло варёной водой. Пустотой.
Я прошла на кухню. Маленькая. Старый стол, покрытый клеёнкой с выцветшими цветами. На плите стояла кастрюля, в которой плескалась мутная вода. Даже не суп. Просто вода.
— Ты это ел? — спросила я, не оборачиваясь.
— Да, — ответил он тихо.
Я закрыла глаза на секунду.
Сорок пять лет. Я прожила сорок пять лет, и мне казалось, что я всё понимаю о жизни. Что люди сами виноваты в своих бедах. Что слабость — это выбор. Что если ты оказался на дне, значит, заслужил.
Но сейчас передо мной стоял ребёнок.
И он ел горячую воду.
— Где мама? — спросила я.
Он показал рукой в сторону комнаты.
Я вошла.
Шторы были закрыты. В комнате царил полумрак. На диване лежала женщина. Худая. Лицо серое, губы сухие. Рядом, в старой детской кроватке, спал младенец, завёрнутый в тонкое одеяло.
Женщина открыла глаза, услышав мои шаги.
Сначала в них появился страх. Потом стыд.
— Извините… — прошептала она. — Егор, ты что…
Она попыталась подняться, но не смогла.
— Лежите, — сказала я резко.
Она всё равно попыталась улыбнуться.
— Мы справимся…
Эти слова прозвучали так тихо, так неуверенно, что даже я, человек без жалости, почувствовала, как внутри что-то ломается.
Я вышла обратно на кухню и открыла пакет.
Колбаса. Сыр. Молоко. Мясо.
Егор стоял рядом и смотрел. Не на меня. На еду.
Но он не двигался.
— Почему ты не ешь? — спросила я.
Он опустил глаза.
— Это не моё. Это мамино.
Я не выдержала.
— Это ваше, — сказала я. — Всё ваше.
Он всё равно стоял.
— Можно… потом? Когда мама проснётся?
В этот момент я вдруг поняла страшную вещь.
Этот ребёнок был взрослее меня.
Он умел ждать. Терпеть. Отказываться.
А я — нет.
Я подошла к окну и резко отдёрнула штору.
Свет ударил в комнату.
И впервые за много лет я почувствовала не раздражение.
А стыд.
Настоящий. Жгучий.
За свою сытость.
За свою злость.
За свою пустую жизнь.
Я не помню, как оказалась у себя дома.
Всё происходило будто сквозь воду. Я вышла из их квартиры, сказала что-то вроде «я сейчас вернусь», но не была уверена, что сказала это вслух.
Моя квартира встретила меня привычной тишиной. Той самой, которую я всегда любила. Той самой, которая теперь вдруг стала невыносимой.
Я огляделась.
Холодильник. Полный.
Шкафы. Полные.
Тепло. Свет.
И пустота.
Я медленно села на стул. Руки лежали на коленях. И вдруг я поняла одну простую, страшную вещь.
Я жила только для того, чтобы выживать. Не жить — а именно выживать. Работа. Еда. Сон. И снова работа.
Никого не впускать. Никого не любить. Никого не замечать.
Так было проще.
Но теперь я увидела глаза ребёнка, который благодарил за старые заморозки, как за подарок.
И что-то во мне треснуло.
Я резко встала.
Открыла шкаф. Достала старое одеяло. Потом ещё одно. Нашла аптечку. Нашла градусник. Нашла таблетки, которые когда-то покупала «на всякий случай».
Я не знала, что делаю. Но впервые за много лет я делала что-то не для себя.
Когда я вернулась к их двери, сердце билось так сильно, что я слышала его в ушах.
Егор открыл сразу. Он ждал.
Просто ждал.
Я прошла внутрь, не спрашивая разрешения.
— У неё есть температура? — спросила я.
Он кивнул.
Мы измерили. Почти сорок.
— Почему вы не вызвали врача? — спросила я у Марины.
Она отвернулась.
— Денег нет…
Я почувствовала злость. Но не на неё. На себя. На мир. На всё.
Я достала телефон.
Впервые за много лет мой голос дрожал.
— Алло. Скорая?
Егор смотрел на меня так, будто я делала что-то невозможное.
Врачи приехали через двадцать минут. Осмотрели Марину. Осмотрели ребёнка. Сказали, что ещё немного — и могло быть хуже. Намного хуже.
Когда они уехали, в квартире стало тихо.
Егор стоял рядом.
— Спасибо, — сказал он.
Просто. Спокойно. По-взрослому.
Я не знала, что ответить.
Я вернулась к себе поздно ночью. Легла на кровать. И впервые за много лет не смогла уснуть.
Я думала о странной вещи.
Всю жизнь я считала, что во мне ничего нет. Ни любви. Ни тепла. Ни души.
Я ошибалась.
Это всё было.
Просто никто никогда не стучал в мою дверь.
С того дня всё изменилось. Не сразу. Медленно.
Я всё так же ходила на работу. Всё так же жила одна.
Но теперь иногда в моей квартире звучал детский голос:
— Здравствуйте. Это я.
И я больше не чувствовала себя пустой.
Потому что иногда, чтобы ожить, достаточно, чтобы кто-то однажды попросил:
— А можно взять?
