«Люда почувствовала приступ тошноты и поплелась на улицу, чтобы сделать глоток свежего воздуха. Голова шла кругом, казалось, она вот-вот сознание потеряет…»
— А где Вова? Он уже был здесь с утра? — спросила Люда у Галины, которая перекидывала сено вилами.
Галина посмотрела на неё, потом на Зою, стоявшую у телеги. Подруги обменялись быстрыми взглядами.
— Уехал, — ответила Галина. — Ещё вчера вечером. Велели ему в районный центр явиться, а дальше, говорят, направят на другое место.
Люда сжала пальцы на ручке вил. Сено вдруг показалось неподъёмным.
— Как уехал? Куда?
— Не знаю. Сам спроси, если встретишь.
— А он что-нибудь передавал?
Галина покачала головой.
Зоя молчала. Она смотрела на подругу сочувственно, но в её глазах Люда прочитала и другое: «Я ведь говорила».
Люда отвернулась и принялась работать. До самого вечера она не проронила ни слова. А ночью долго лежала без сна, прислушиваясь к тиканью часов и к каждому шороху снаружи. Ей казалось, что вот-вот послышатся знакомые шаги и Владимир тихо постучит в окно, как делал прежде.
Но никто не пришёл.
Утром Люду снова замутило. Она вышла за дом, прислонилась к стене и долго дышала холодным воздухом. Именно тогда Пашка и заговорил с ней так бесцеремонно — будто невзначай произнёс вслух то, что она уже сама боялась подумать.
— Паш, — прошептала Люда, — только никому не говори.
Брат сразу посерьёзнел.
— Я никому не говорил.
— И не вздумай. Ни Зое, ни соседям. Никому.
Он кивнул, но тревога с его лица не ушла.
— А что ты делать будешь?
Люда не ответила. Она и сама не знала.
«Люда почувствовала приступ тошноты и поплелась на улицу, чтобы сделать глоток свежего воздуха. Голова шла кругом, казалось, она вот-вот сознание потеряет…»
В тот же день Люда пошла к фельдшерице Анне Тимофеевне. Та принимала в небольшом домике при амбулатории, где пахло карболкой, сушёными травами и печным дымом.
— Скажи как есть, — попросила она, выслушав Люду. — Когда были последние женские дни?
Люда покраснела и назвала примерное время.
Фельдшерица задала ещё несколько вопросов, потом велела подождать. Осмотр был коротким. Когда Анна Тимофеевна вернулась, выражение её лица стало мягче.
— Похоже, ты ждёшь ребёнка, Люда.
У девушки задрожали губы.
— А вы точно знаете?
— Точно скажет врач, но всё указывает на это. Я напишу направление в районную больницу. Поедешь туда завтра. Одну не отпущу, попрошу нашу санитарку сопроводить.
Люда смотрела в пол. В голове шумело. Будто кто-то распахнул дверь в неизвестность, а за ней не было ни света, ни дороги.
— Он обещал жениться, — наконец выдавила она. — Володя обещал.
— Тогда пусть теперь отвечает за свои слова. А пока тебе нужно беречь себя. Не таскай тяжести и не скрывай от меня, если станет хуже.
На обратном пути Люда остановилась у старого колодца. Ей хотелось заплакать, но слёз не было. Был только страх: что скажут в селе, как смотреть людям в глаза, чем кормить ребёнка и как одной поднимать Пашку.
Дома брат встретил её у порога.
— Ну? — спросил он.
Люда сняла платок и аккуратно повесила на гвоздь.
— Ребёнок будет.
Пашка побледнел, потом потёр ладонью подбородок, стараясь выглядеть взрослым.
— Значит, будем растить.
Эти простые слова заставили Люду наконец расплакаться. Брат обнял её неловко, по-мальчишески, крепко стиснув плечи.
«Люда почувствовала приступ тошноты и поплелась на улицу, чтобы сделать глоток свежего воздуха. Голова шла кругом, казалось, она вот-вот сознание потеряет…»
На следующий день Люда отправилась в районную больницу вместе с санитаркой Марьей Фёдоровной. Дорога трясла телегу, ветер забирался под платок, а Люда всю дорогу молчала, вцепившись в край сиденья.
Врач подтвердил беременность и велел наблюдаться. Никаких страшных слов он не сказал, но предупредил: работы на ферме и в поле ей придётся избегать.
— А как же мы жить будем? — спросила Люда.
— С этим разберёмся, — ответила Марья Фёдоровна. — Не ты одна в деревне осталась.
Но Люда не хотела быть обузой. Ей претило само слово «помощь»: она помнила, как после смерти бабушки родственники отводили глаза, объясняя, что своих детей кормить нечем. С тех пор она привыкла справляться сама.
Когда Люда вернулась домой, у калитки её ждала Зоя. Подруга не стала спрашивать, правда ли слухи. Вместо этого молча протянула свёрток.
— Тут мука и немного крупы. Мама передала.
— Не надо, Зой.
— Надо, — отрезала та. — И не смей опять гордость изображать. Это не милостыня. Мы соседки. А завтра я с Галиной помогу тебе перебрать дрова.
Люда взяла свёрток.
— Я ведь наговорила тебе всякого…
— Наговорила. А теперь извинись.
— Прости меня.
Зоя фыркнула, но уголки её губ дрогнули.
— Вот и ладно. Только знай: если ты ждёшь, что Владимир вернётся и сразу всё исправит, не жди. Вначале подумай, чего сама хочешь.
Эти слова Люда долго носила в себе. Ей хотелось верить, что Володя появится, объяснит отъезд, попросит прощения и увезёт её с Пашкой туда, где никто не будет шептаться за спиной. Но каждый день без вести делал эту надежду всё тоньше.
«Люда почувствовала приступ тошноты и поплелась на улицу, чтобы сделать глоток свежего воздуха. Голова шла кругом, казалось, она вот-вот сознание потеряет…»
Слух по селу разошёлся быстро. Никто не называл Люду прямо, но разговоры умолкали, когда она входила в лавку. На улице две женщины, стоявшие у ворот, переглянулись. Одна шепнула другой что-то, и обе отвернулись.
Люда шла мимо с прямой спиной. Дома же у неё дрожали руки.
— Не обращай внимания, — сказал Пашка. — Им лишь бы языками чесать.
— Тебе легко говорить.
— Ничего не легко. Но они за нас работу делать не будут.
Он был прав. Пашка сам стал ходить на колхозный двор, носил воду, чинил забор, помогал старшему конюху. Люда просила его не брать на себя слишком много, но брат только отмахивался.
К вечеру к ним пришла председатель сельсовета, Прасковья Никитична. Она не стала долго расспрашивать, а положила на стол листок.
— В районном центре есть место на сортировке зерна. Работы немного, до родов можешь справляться. Деньги небольшие, но будут. А после — посмотрим, что можно устроить.
Люда насторожилась.
— Это потому что меня жалеют?
— Это потому что руки у тебя не из-за беременности пропали. И потому что я помню, как ты после похорон бабушки не бросила брата. Не путай жалость с уважением.
Люда приняла предложение. Ей было страшно менять привычную работу, но ещё страшнее — остаться без заработка. По утрам она отправлялась в район, а по вечерам возвращалась домой и старалась не переутомляться.
Однажды у сельсовета она увидела мужчину в поношенной шинели. Тот назвал её по имени.
— Людмила? Я от Владимира Михайловича. Он просил передать письмо.
Сердце у неё ударило так сильно, что она забыла, как дышать.
«Люда почувствовала приступ тошноты и поплелась на улицу, чтобы сделать глоток свежего воздуха. Голова шла кругом, казалось, она вот-вот сознание потеряет…»
Письмо было коротким. Владимир сообщал, что его направили на работу в другой район, и просил не сердиться: он не мог предупредить раньше. О ребёнке он ничего не написал. Ни одного слова о свадьбе, о том, что Люда не одна, о том, что будет дальше.
Люда перечитала письмо дважды. Потом сложила его и убрала в карман.
— Что там? — спросила Зоя, встретившая её у колодца.
— Он уехал по работе.
— А про тебя?
Люда покачала головой.
— Понятно.
— Может, он ещё приедет.
— Может. Но я не стану сидеть у окна и ждать.
Слова прозвучали твёрдо, хотя внутри всё ещё болело. Люда не хотела делать вид, что Владимир ничего для неё не значил. Он значил. Она любила его и помнила, как радовалась каждому его приходу. Но теперь ей предстояло думать не только о любви и обещаниях. У неё был Пашка, который и без того слишком рано стал взрослым, и ребёнок, которому нужно было дать дом.
Через несколько недель Люда написала Владимиру ответ. Без упрёков и без мольбы. Сообщила, что ждёт ребёнка, что устроилась на работу и справится. Попросила приехать, если он действительно собирается стать отцом.
Письмо она отдала человеку, который ехал в районный центр. Больше ничего сделать было нельзя.
«Люда почувствовала приступ тошноты и поплелась на улицу, чтобы сделать глоток свежего воздуха. Голова шла кругом, казалось, она вот-вот сознание потеряет…»
Зима пришла рано. Люда работала до тех пор, пока живот не стал мешать наклоняться. Потом Прасковья Никитична договорилась, чтобы ей платили за мелкую работу на дому: перебирать ведомости, штопать мешки, сортировать семена.
Пашка по вечерам грел печь и учился готовить. Первую кашу он пересолил так, что они оба долго смеялись, а потом всё равно съели её с хлебом.
— Когда малыш родится, ты будешь ему старшим братом, — сказала Люда однажды.
— Я знаю.
— Ты ещё сам ребёнок.
— Уже нет, — ответил он и отвернулся к окну.
Люда не стала спорить. Она знала: Пашка не хотел казаться маленьким, потому что боялся, что тогда их снова некому будет защитить.
Владимир не приехал. Ответа на письмо тоже не было. Люда понемногу привыкала к мысли, что ждать его больше не нужно. Она не перестала надеяться совсем — просто перестала строить на этой надежде планы.
В начале весны, когда дорога раскисла и снег ушёл с полей, Люду отвезли в больницу. Родилась девочка — маленькая, красная, голосистая. Люда назвала её Надей.
Пашка увидел сестрёнку на следующий день. Он долго стоял у кровати, боясь прикоснуться, потом осторожно коснулся крошечного кулачка пальцем.
— Она за меня держится, — прошептал он.
— Значит, ты ей понравился.
«Люда почувствовала приступ тошноты и поплелась на улицу, чтобы сделать глоток свежего воздуха. Голова шла кругом, казалось, она вот-вот сознание потеряет…»
В село Люда вернулась не одна. Зоя встретила её у калитки с горячим молоком и свежим хлебом. Прасковья Никитична распорядилась, чтобы в доме починили печную заслонку, а соседи помогли наколоть дрова.
Люда сперва смущалась каждого доброго поступка. Потом научилась принимать помощь, не считая себя слабой. Она по-прежнему работала, когда могла, а Пашка ходил в школу и на колхозный двор. По вечерам они вдвоём заботились о Наде.
О Владимире заговорили только однажды — ближе к лету. Человек из района передал, что агроном женился на девушке из соседнего посёлка. Люда выслушала известие спокойно. Лишь потом долго стояла во дворе, глядя на пустую дорогу.
— Ты не плачешь? — спросил Пашка.
— Уже нет.
— А когда-то любила его.
— Любила. Это не значит, что я должна всю жизнь ждать.
Она вошла в дом. Надя спала в колыбели, а на столе остывал чай. Пашка чинил табурет, сердито хмурясь над кривой ножкой.
Люда посмотрела на них и впервые за долгое время подумала не о том, что у неё отняли, а о том, что осталось. Дом, пусть скромный. Брат, который всегда был рядом. Дочь, ради которой она теперь не боялась завтрашнего дня.
Ей предстояло ещё многое пережить. Но она больше не была той растерянной девчонкой, которая верила одному обещанию сильнее, чем собственным глазам.
Она была Людмилой. И отныне сама решала, куда ей идти и за кого держаться.
