Людмила Сергеевна сидела уже прямо, поджав губы, как человек, которого вытащили из уютной трагедии на холодный свет правды. Полотенце соскользнуло окончательно и теперь лежало у неё на плече — забытый реквизит.
— Мне, значит, показалось, — сказала она с нажимом. — В моём возрасте, знаешь ли, трудно отличить… смерть от недомогания.
Артём молчал. Он смотрел на мать так, как смотрят на старую трещину в стене: вроде давно привык, но каждый раз боишься, что дом рухнет именно сейчас.
Вера сделала шаг вперёд.
— Людмила Сергеевна, — её голос был тихим, почти вежливым. — Давайте без спектакля. Если вам плохо — мы вызываем скорую и едем в больницу. Если вам хорошо — мы уезжаем в Карелию. Всё.
— Ты ставишь мне ультиматумы? — свекровь подняла брови. — В моём доме?
— В своём браке, — спокойно ответила Вера.
Повисла тишина. Та самая, густая, липкая, когда даже старые часы на стене тикают слишком громко, словно подслушивают.
— Тёма… — Людмила Сергеевна перевела взгляд на сына, и в нём мгновенно появилась влага. — Я ведь одна. Совсем. Ты уедешь — и если ночью станет плохо…
— Мам, — Артём поднялся. — У тебя есть соседка, подруга из хора, мобильный, кнопка тревоги, которую я поставил. И — главное — ты сейчас не умираешь.
Он говорил это медленно, будто впервые разрешал себе такие слова.
Людмила Сергеевна побледнела. Потом покраснела. Потом вдруг рассмеялась — коротко, сухо.
— Это она тебя настроила, — кивнула она на Веру. — Я всегда знала. Женщины вроде неё не терпят матерей. Им нужен мужчина без прошлого.
Вера почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не боль — усталость. Та самая, что копится годами, когда ты всё время «терпишь ради мира».
— Я терпела, — сказала она. — Пять лет. Каждый ваш «инсульт», каждый «последний вздох», каждый сорванный отпуск. Сегодня — нет.
Телефон Артёма завибрировал. Скорая подъехала.
— Ну вот, — вздохнула Людмила Сергеевна, снова укладываясь на подушки. — Теперь уж точно придется умирать. При чужих людях.
Вера вдруг усмехнулась — нервно, почти истерично.
— Вот видите, — сказала она. — Даже смерть у вас по расписанию. Как раз перед нашим отпуском.
Артём посмотрел на жену. Впервые — не между ней и матерью, а на неё. И в этом взгляде было что-то новое. Опасное. Решающее.
Он ещё не знал, что именно выберет.
Но старый сценарий дал первую трещину.
Врачи вошли быстро, деловито, сразу разрушив театральную атмосферу комнаты. Молодой фельдшер с усталым лицом и женщина-врач лет сорока, слишком спокойная для чужой драмы. Они даже не посмотрели на Артёма и Веру — всё внимание мгновенно перешло к Людмиле Сергеевне.
— На что жалуемся? — спросила врач, доставая тонометр.
— На жизнь, — слабо простонала Людмила Сергеевна и тут же закашлялась так выразительно, что Вера невольно подумала: если бы за это платили, она была бы миллионером.
Давление померили. Послушали лёгкие. Проверили зрачки. Людмила Сергеевна то закатывала глаза, то вдруг резко оживала, когда чувствовала, что внимание ослабевает.
— Давление 135 на 85, — спокойно сказала врач. — Для вашего возраста — почти учебник.
— А бульканье? — тут же встрепенулась пациентка. — В груди! Я же говорила!
Фельдшер наклонился, послушал ещё раз и пожал плечами:
— Это, скорее всего, изжога. Или газировка. Вы что сегодня пили?
— Кофе… три чашки, — неуверенно призналась Людмила Сергеевна и вдруг добавила: — Но я была в стрессе.
Вера отвернулась к окну. Её трясло — от злости и от странного желания рассмеяться. Абсурд происходящего был почти комичным.
— Госпитализация не требуется, — подытожила врач. — Но я бы посоветовала меньше кофе, больше прогулок и… — она сделала паузу и посмотрела прямо на Людмилу Сергеевну, — поменьше нервировать себя и окружающих.
Повисла пауза. Тяжёлая. Опасная.
— То есть… — голос свекрови стал ледяным. — Вы хотите сказать, что я всё это… придумала?
— Я хочу сказать, — мягко ответила врач, — что вы живы, бодры и вполне способны отпустить взрослых детей в отпуск.
Скорая уехала. Дверь захлопнулась слишком громко.
Людмила Сергеевна сидела молча. Без полотенца. Без позы. Маленькая, постаревшая вдруг на десять лет.
— Вот, — сказала она наконец. — Даже врачи теперь на вашей стороне.
Артём стоял посреди комнаты, словно человек, который только что понял, что всю жизнь жил по чужому расписанию.
— Мам… — начал он и замолчал. Потом выдохнул. — Мы уезжаем. Завтра вернёмся. Я позвоню вечером.
— Если я доживу, — автоматически сказала она… и тут же осеклась.
Вера подняла рюкзак.
— Ключи от машины у меня, — спокойно сказала она. — Если ты остаёшься — скажи сейчас.
Артём посмотрел на мать. Потом на жену. И впервые за много лет понял: если он сейчас не выйдет — дальше будет только хуже.
Он взял куртку.
Людмила Сергеевна не заплакала. Она просто отвернулась к стене.
А за дверью, на лестничной площадке, Вера вдруг остановилась.
— Знаешь, — сказала она тихо, — мне страшно. Но если мы не поедем сейчас, я однажды уеду навсегда.
Артём кивнул. И они пошли вниз, не зная, что этот вечер ещё не сказал своего последнего слова.
Трасса была почти пустой. Ноябрьский вечер растянулся серой лентой, фары выхватывали из темноты редкие дорожные знаки и голые деревья. В машине стояла тишина — не та уютная, а напряжённая, когда слова могут всё испортить.
Вера смотрела прямо перед собой. Руки на руле были спокойны, но внутри её трясло. Она не радовалась победе — она боялась. Боялась, что это временно. Что завтра всё вернётся на круги своя.
Телефон Артёма завибрировал. Он даже не посмотрел на экран.
— Не бери, — тихо сказала Вера. — Пожалуйста.
— Я знаю, — ответил он после паузы и выключил звук.
Это простое движение почему-то резануло сильнее любых слов.
Они доехали до турбазы поздно ночью. Домик оказался маленьким, деревянным, с запахом хвои и печного дыма. Вера включила свет — тёплый, жёлтый, почти домашний. И вдруг почувствовала, как наваливается усталость — не физическая, а та, что копится годами.
— Я не хочу быть плохой, — сказала она, снимая куртку. — Я просто хочу жить.
Артём сел на край кровати.
— Я всё время думал, что разрываюсь между двумя женщинами, — признался он. — А оказалось, что всё это время прятался за матерью. Так было проще. Не выбирать.
Он впервые сказал это вслух. И от этого стало страшно и… свободно.
Ночью Артём всё-таки вышел на крыльцо и позвонил. Коротко. Спокойно. Без оправданий.
— Мам, у тебя всё в порядке? Хорошо. Лекарства пей. Я приеду в воскресенье.
Людмила Сергеевна не кричала. Она говорила холодно, обиженно, но уже без надрыва. Сцена не состоялась — не было зрителей.
Утром Вера проснулась от тишины. Настоящей. За окном падал мокрый снег, медленно, красиво, без драматизма. Она вышла на кухню — Артём варил кофе.
— Знаешь, — сказала она, — я всё ещё злюсь. Но впервые за долгое время не чувствую себя лишней.
— Ты никогда не была лишней, — ответил он. — Просто я был слабым.
Они не обнимались. Не клялись. Им это было не нужно. Иногда правда звучит тише обещаний.
В воскресенье они вернулись. Людмила Сергеевна встретила их сдержанно. Без полотенец. Без «сердца». На столе стоял чай и пирог — обычный, не поминальный.
Она посмотрела на Веру долгим взглядом.
— Ты изменила его, — сказала она.
— Нет, — ответила Вера. — Он просто вырос.
Людмила Сергеевна кивнула. Медленно. Как человек, который понял: прежние рычаги больше не работают.
Жизнь не стала идеальной. Звонки иногда были. Обиды тоже. Но сценарий сломался.
А домик в Карелии они потом вспоминали часто.
Как место, где впервые выбрали не страх.
