Дарья сидела у печки, обхватив колени руками, а Марфа тихо дремала в сенях, свернувшись клубком. На улицу опускался вечер, и холодный октябрьский ветер пронзал щели в ставнях. Ветер этот, казалось, приносил с собой странные шепоты: отголоски боя, гул разрывов где-то далеко, в городе, и скрип телеги на заснеженной дороге. Сердце матери сжималось, когда она ловила эти звуки, — мысли о Прохоре не отпускали. Три месяца его не было, и каждая минута без весточки была как маленькое наказание.
— Мама… — тихо позвал Павел, заходя в комнату. Его глаза светились тревогой и осторожной надеждой. — А если он не вернётся?
Дарья молча подняла взгляд, усталый и тяжёлый, словно она несла на плечах целый мир.
— Если не вернётся… — прошептала она, но не закончила фразу, потому что сама не знала, что значит «не вернётся». Она вспомнила слова Пелагеи о судьбе: «Коли батюшка её жив будет и воротится — быть ей счастливой». Но что, если не воротится? Страх сжимал грудь, а Марфа во сне тихо ворочалась, словно чувствуя чужую тревогу.
На следующий день Дарья отвела старших сыновей в поле за дровами. Павел шёл рядом, оглядываясь то на мать, то на младших. Игнат всё время норовил убежать к лесу, где стояли старые ржавые обломки снарядов, оставшихся с лета.
— Не уходи! — строго кричала Дарья, но Игнат лишь ухмылялся, как будто знал что-то, чего она не знала.
Вечером, когда дети вернулись домой, Дарья заметила странное движение у лесной опушки: силуэт, высокий и неясный, наблюдающий за их домом. Сердце её дрогнуло — то ли от страха, то ли от надежды, но чувство было острое и реальное.
— Кто там? — крикнула она в темноту, но ответом был лишь шорох ветра.
В доме пахло сушёной мятой и дымом. Пелагея снова зашла с подручной Устиньей, и обе молча поставили к печке чайник. Тишина была такой плотной, что Дарья слышала, как дети в сенях сопят во сне.
В ту ночь она впервые поняла, что судьба — это не только слова и приметы, но и постоянное ожидание. Каждая секунда могла принести радость или горе, и ей предстояло учить своих детей выдержке и осторожности в этом новом, страшном мире, где даже родной отец мог стать призрачным.
И где-то в сердце она знала: Марфа будет несчастной или счастливой в зависимости не только от её матерей, но и от того, вернётся ли Прохор домой.
Прошёл месяц. Октябрь сменился суровым ноябрём: первые снегопады укрыли крышу дома и огород тонким белым покровом. Дарья заметила, как Марфа стала тихой, почти безмолвной девочкой, будто сама погрузилась в ожидание чего-то важного. Павел всё чаще возвращался домой с грязными ладонями и сгорающим от тревоги взглядом, будто видел мир иначе, чем его младшие братья.
— Мама, а отец точно вернётся? — спросил Игнат, скрестив руки, пока сено скрипело под ногами.
Дарья молчала. Слова застряли в горле, потому что она сама не знала ответа. Она вспомнила те слова Пелагеи: «Коли отец не воротится — несчастной быть». И с каждым днём ожидание казалось тягостнее.
В тот день к дому подъехала карета из соседней слободы — редкость для их края. Из тумана, словно привидение, вышел высокий человек в плаще. Сердце Дарьи замерло. Но это был не Прохор. Чужой мужчина, с бледным лицом и холодными глазами, остановился на краю двора.
— Дарья? — произнёс он, и голос его дрожал, но был полон важности. — Я… я пришёл с вести…
— Какая вести? — выкрикнула она, но внутри почувствовала странное предчувствие.
Он вынул свёрток, плотно завёрнутый в холст, и положил на стол. Внутри была одежда Прохора — потёртая, обветшалая, но узнаваемая. Дарья вздрогнула. Внезапно ей стало ясно: отец не просто отсутствует, он в опасности.
Павел, стоя рядом, заметил её бледность и безмолвно встал, как страж, готовый защищать семью. Игнат и младшие уже чувствовали тревогу — дети тонко улавливали изменения настроения матери.
Ночь выдалась неспокойной. Дарья не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому шороху в сенях и скрипу дверей. Марфа ворочалась в кроватке, словно предчувствуя чужие тревоги.
— Мама… — Павел тихо коснулся её плеча. — Что если он… не вернётся?
Дарья сжала его ладонь. Страх и решимость смешались внутри неё. Она понимала: судьба Марфы, их семьи, зависит теперь не только от случайностей, но и от силы воли, от умения ждать и защищать.
И пока метель завывала за окном, Дарья впервые ощутила, что настоящая борьба за жизнь только начинается. Не за себя, а за детей — за Марфу, за Павла, за младших. Каждый день мог принести радость или горе, и никто не был готов к тому, что тьма войны придёт к их дому ближе, чем они думали.
Прошла ещё неделя. Снег медленно таял под холодным солнцем, обнажая скрипучие дорожки и замёрзшие лужи. Дарья ходила по двору, держа Марфу на руках, и каждый шаг отдавался в груди тяжёлым предчувствием. Павел всё чаще уходил в лес за дровами и провизией, словно пытаясь оберечь семью от чего-то неминуемого.
И вот в один из вечерних сумерек, когда тишина поселилась в доме плотной пеленою, донёсся далекий топот конских копыт. Сердце Дарьи застучало так, что казалось, его слышат все стены. Она побежала к калитке — и там, в пыльном закате, показался силуэт, знакомый с детских воспоминаний. Прохор. Живой, усталый, с глазами, полными боли и горечи.
— Мама… — голос его дрожал, когда он приблизился. — Я вернулся.
Дарья упала на колени, сжимая его руки, и слёзы текли, словно летние дожди, смывая страхи и тревоги. Павел подбежал, и они вместе обняли отца, а Марфа, почувствовав тепло, впервые за долгие месяцы засмеялась тихим, хриплым смехом.
Но счастье было смешано с тревогой. Прохор рассказал о чудовищных событиях на фронте, о товарищах, которых он потерял, и о том, как чудом остался жив. Каждое слово проникало в дом, оставляя на сердце тяжелый след.
— Ты пережила всё это одна… — сказал он, глядя на Дарью. — Как ты смогла?
— Я должна была, — ответила она, — ради детей. Ради Марфы.
Тот вечер стал переломным: впервые за долгие месяцы дом наполнился смехом и разговорами. Старшие сыновья рассказывали о своих маленьких победах и приключениях, младшие спали спокойно, а Дарья ощущала, как годы страха и тревог смягчаются.
Но Дарья знала: жизнь не вернётся к прежнему состоянию. Война оставила шрамы, а судьба проверила их на прочность. Она поняла, что счастье — не только отсутствие бед, но и сила стоять вместе, несмотря на все невзгоды. Марфа, которую она держала на руках, стала символом того, что любовь и стойкость сильнее проклятий и страхов.
И, глядя на семью, Дарья прошептала, почти про себя:
— Под Покровом судьбы мы вместе. И быть счастливыми теперь — наша решимость.
