Я проснулась ранним утром — в то самое первое утро после того, как Обинна признался мне, что видит. Свет уже проникал в нашу маленькую комнату, скользил по стенам, по нашему скрипучему шкафу, по моим рукам, лежащим поверх одеяла. Я долго не решалась повернуться к нему лицом — хотя раньше это не требовало никаких усилий.

Теперь же мне казалось, что между нами стоит тишина, густая, как дым после пожара, который когда-то изменил мою жизнь.

Он лежал рядом, спокойно дыша. Такой мягкий, такой уверенный. Видящий.

Меня охватила волна паники.
А вдруг сегодня он увидит меня иначе? А вдруг его признание — только попытка меня поддержать? Что, если утром, при чистом солнечном свете, он заметит то, чего не видел ночью?

Я осторожно поднялась, чтобы не разбудить его, и подошла к окну. На стекле отразилось моё лицо, и я невольно вздрогнула. Шрамы, словно сухие русла прожжённых рек, тянулись от скулы к шее.

За моей спиной тихо прозвучал его голос:

— Не уходи от меня.

Я обернулась, сердце упало куда-то в живот — он сидел на кровати, смотрел прямо на меня… и улыбался.

— Я просто… — прошептала я. — Просто не привыкла, что ты… видишь.

Он встал и подошёл, мягко взял меня за плечи.

— Ты думаешь, что свет изменил моё отношение к тебе? Нет. Он лишь позволил узнать тебя глубже.

Но я резко отвернулась.

— Ты не понимаешь! — мой голос сорвался. — Я привыкла прятаться. Прятать себя. Прятать боль. Прятать кожу. А теперь мне кажется, что я… голая перед тобой.

Он сделал шаг ко мне.

— А я всё равно люблю тебя. И не за гладкость кожи.

— Но… почему ты не сказал? — спросила я почти в отчаянии. — Почему ты скрывал от меня, что видишь?

Он опустил голову, словно ему было стыдно.

— Потому что боялся потерять то, что для меня было самым дорогим. Боялся, что когда я скажу, ты начнёшь сомневаться, начнёшь отталкивать меня. Я хотел ещё немного побыть в той тишине, где наша любовь была чистой, без мира, без глаз, без чужих слов.

Его признание больно ударило по сердцу. Я почувствовала, как слёзы поднимаются снова — не от стыда, а от того, что его страхи были так похожи на мои.

Он подошёл ближе, взял моё лицо в ладони — осторожно, будто касался фарфора.

— Я люблю каждую линию на твоём лице. Потому что каждая — это история о том, что ты выжила.

Я впервые позволила себе поверить, что, возможно, меня действительно можно любить не вопреки, а из-за моей силы.

Но в глубине души уже зарождался страх:
Если он научился видеть… то рано или поздно мир вокруг тоже увидит нас. И тогда начнёт рушиться то, что мы так долго строили в тишине.

И я ещё не знала, насколько сильно этот мир испытает нас.

Прошла неделя. Семь дней, наполненных осторожностью, нежностью и странной новой близостью, которую я ещё не умела правильно чувствовать. Обинна видел. Обинна смотрел. Но каждое его прикосновение было всё таким же мягким, будто он всё ещё жил в своём прежнем мире тишины и темноты.

Однако внешний мир не спал.

На восьмой день он пригласил меня в свою музыкальную школу. Он сказал, что хочет познакомить меня с учениками уже не как «женой, которую он слышит сердцем», а как женщиной, которую он видит глазами.

Я нервничала с самого утра. Дрожали руки, но я молчала, чтобы не тревожить его. Он был счастлив — и я не хотела портить это чувство.

Мы вышли на улицу, и солнце тут же высветило каждую неровность моего лица. Я инстinctивно опустила голову, поправила платок, который скрывал часть шеи. Но Обинна взял меня за руку и сказал:

— Иди рядом. Не прячься.

Я не ответила.

Когда мы вошли в школу, ученики с интересом смотрели на нас. Кто-то улыбался, кто-то шептался, кто-то сразу отвёл взгляд, увидев мои шрамы.

— Это моя жена, — сказал он уверенно. — Женщина, чьё сердце сильнее всех моих мелодий.

Мне стало тепло и больно одновременно.

Но стоило ему отойти в соседний кабинет, как к двери подошли две молодые девушки — ученицы, которых я видела в тот день на свадьбе. Одна из них, высокая, с кольцом в носу, наклонилась ко мне и тихо сказала:

— Он изменился. Теперь, когда он видит… кто знает, что будет дальше?

Вторая прыснула со смешком:

— Может, он просто ещё не рассмотрел тебя при дневном свете.

Мои пальцы сжались в кулак, чтобы не дрогнуть.

— Вы ничего о нём не знаете, — ответила я спокойно, хотя внутри всё сжималось.

— А ты думаешь, он сказал бы тебе правду, если бы разочаровался? — девушка приподняла бровь. — Ты же сама знаешь, что мужчины умеют быть слепыми… и когда хотят, и когда им выгодно.

Я почувствовала, как земля дрогнула под ногами. Потому что где-то глубоко в душе я боялась именно этого. Боялась, что зрячий мир однажды заберёт его у меня.

Обинна вернулся, и девушки тут же заулыбались, будто ничего не случилось.

Он подошёл ко мне и мягко провёл пальцем по моей щеке — так, как делал раньше, когда был слеп.

— Ты бледна. Всё хорошо?

— Да, — ответила я. — Просто… много людей.

Он кивнул и повёл меня домой. Но я видела, как по пути он иногда задерживал взгляд на лицах других людей. На ярких. Гладких. Красивых.

Вечером, когда мы сидели за столом, он вдруг сказал:

— Сегодня ты держала мою руку так, будто боялась потерять меня. Почему?

Я вздрогнула.

— Просто… непривычно быть рядом с тобой, когда ты видишь всех вокруг.

Он долго молчал, а потом тихо произнёс:

— Любимая, я снова обрёл зрение, но это не значит, что я перестал быть тем человеком, который выбрал тебя в темноте.

Я кивнула, но внутри уже начинало зреть что-то тяжёлое, похожее на предчувствие.

И я ещё не знала, что на следующий день одна из учениц сделает то, что подорвёт мою веру в нас.