Этап первый. «Дорога в колхоз»
Телега то и дело подпрыгивала на ухабах. Чем дальше они отъезжали от станции, тем тише становилось вокруг. Сначала исчезли редкие дома, потом и последние столбы с проводами. Остались только дорога, осеннее поле и лесная полоса вдали.
Семён правил лошадью молча. Аграфена Тимофеевна сидела рядом с ним, придерживая корзину. Анна устроилась на задней доске и обхватила руками чемодан, чтобы тот не съехал на поворотах.
— Устали, Анна Дмитриевна? — спросила Аграфена.
— Пока нет. Просто дорога длиннее, чем я думала.
— До Кленовой недалеко, а вот от станции к нам — ещё семь вёрст. Весной и осенью дорога совсем разбивается. Зато зимой, если мороз схватит, поедем гладко, как по столу.
— А летом?
— Летом пыль такая, что к вечеру человека не узнать.
Аграфена засмеялась. Анна тоже улыбнулась. Она уже чувствовала, как ветер пробирается под пальто, но не жалела, что согласилась на эту поездку. В городе всё последнее время казалось ей тесным: коридоры роддома, чужие обвинения, бесконечные объяснения. Здесь же впереди лежала дорога, и никто пока не требовал от неё оправдываться.
У первого дома деревни телега остановилась. На крыльцо вышел широкоплечий мужчина в ватнике.
— Матвей Ильич! — крикнула Аграфена. — А мы вам кого привезли!
Председатель колхоза подошёл ближе, внимательно оглядел Анну и снял шапку.
— Акушерка?
— Анна Дмитриевна Верещагина.
— Добро пожаловать. Встретить, правда, не смог — конь захромал. Аграфена выручила.
— Я как раз с ярмарки возвращалась, — гордо сказала та. — Не бросать же человека на станции.
Матвей Ильич помог снять чемоданы и повёл Анну к небольшому дому у школы. Там ей отвели комнату: узкую, но светлую, с кроватью, столом и печью. На стене висело зеркало в потемневшей раме. На подоконнике стоял горшок с сухой геранью.
— Фельдшерский пункт в бывшей конторе, — объяснил председатель. — Дом неподалёку. Если что понадобится — скажете. Лиза покажет, где лекарства и перевязочный материал. Только не удивляйтесь: запас невелик.
— Я привыкла работать с тем, что есть.
— Это здесь важное умение.
Матвей Ильич говорил без приветливости, но и без враждебности. Анна понимала: люди присматриваются к ней. Она приехала из города по назначению, но никто пока не знал, какая она и почему её направили сюда.
Вечером в дверь постучала худенькая девушка с коротко остриженными волосами.
— Вы Анна Дмитриевна? Я Лиза. Елизавета Петровна, фельдшер. Простите, что сразу пришла. Хотела показать пункт, пока светло.
Она говорила быстро и нервно, всё время поправляя ворот блузки. В медицинском пункте пахло йодом, сухими травами и сырой штукатуркой. На полках стояли банки, аккуратно подписанные Лизиной рукой.
— Здесь перевязочная. Там — кабинет. А роды… — Лиза запнулась. — Роды у нас редко принимают в пункте. Обычно дома.
— Ты боишься?
Девушка вспыхнула.
— Не боюсь. Просто это ответственность.
— Именно. Поэтому в одиночку браться не нужно.
Лиза посмотрела на неё с таким облегчением, будто услышала давно ожидаемые слова.
— А ещё в Малиновке живёт баба Устинья, — сказала она. — Она повитуха. Местные ей доверяют больше, чем нам обеим.
— Значит, будем знакомиться.
— Она не очень любит врачей.
— Тогда я начну не с того, чтобы её переубеждать.
Этап второй. «Баба Устинья»
Дом Устиньи Петровны стоял у края Малиновки, рядом с покосившейся изгородью. Анна отправилась туда на третий день вместе с Лизой. Старуха встретила их на пороге, не предложив войти.
— Новая городская? — спросила она, оглядев Аннино пальто.
— Анна Дмитриевна. Акушерка.
— Знаю, кто ты. Уже рассказали.
Лиза неловко потупилась. Анна не стала выяснять, кто именно рассказывал и что.
— Я приехала познакомиться. Может, вместе будем помогать женщинам.
— Я и сама справляюсь.
— Не сомневаюсь. Аграфена говорила, вы приняли в деревне много детей.
— А ты веришь Аграфене?
— Верю, что она знает, о чём говорит.
Устинья прищурилась, проверяя, не издевается ли гостья. Потом всё же отступила от двери.
В доме было тепло. На печи сушились травы, на столе стояли две кружки и деревянная миска с яблоками. Устинья села напротив Анны, а Лиза устроилась у двери, словно готовая в любой момент сбежать.
— В городе вы, значит, работали, — сказала старуха. — А теперь сюда прислали.
— Да.
— За что?
Лиза вздрогнула. Анна спокойно посмотрела на собеседницу.
— Из-за чужой обиды. Но я не собираюсь заставлять вас верить мне на слово.
— Хорошо отвечаешь.
— А по-другому было бы нечестно.
Впервые Устинья улыбнулась, хотя тут же спрятала улыбку в складках платка.
Разговор затянулся. Они говорили о местных семьях, о зимних дорогах, о том, кто живёт далеко от тракта. Анна спросила, какие лекарства здесь нужны чаще всего. Устинья перечислила несколько случаев и призналась, что иногда ей не хватает чистых бинтов и хорошего освещения.
— А когда тяжёлые роды? — спросила Анна.
— Тогда молимся, — ответила старуха. — И делаем всё, что умеем.
— Значит, будем делать всё вместе.
На обратном пути Лиза долго молчала.
— Вы не сердитесь, что она прямо спросила про город?
— Нет. Ей важно знать, с кем она будет иметь дело.
— А вы правда думаете, что сможете работать с ней?
— Если я буду требовать, чтобы она сразу мне доверяла, — нет. Если покажу, что у нас одна цель, возможно.
Через несколько дней Устинья сама пришла в фельдшерский пункт. Принесла корзину с яблоками и сообщила, что у молодой женщины из Малиновки поднялась температура после простуды.
С тех пор они начали работать вместе. Не всегда соглашались, часто спорили, но каждая умела отступить, если понимала, что другая права. Лиза постепенно перестала бледнеть при слове «роды» и научилась задавать вопросы, не стесняясь своего волнения.
Анна впервые за долгое время почувствовала, что её знания здесь нужны не на бумаге, а по-настоящему.
Этап третий. «Девушка у калитки»
В начале ноября в фельдшерский пункт вбежал мальчишка, запыхавшийся и без шапки.
— Анна Дмитриевна! Там Марфа Ивановна просит прийти. У неё племянница заболела.
— Что случилось?
— Не знаю. Только велели скорее.
Анна взяла сумку. Лиза схватила пальто, а из соседней комнаты вышла Устинья.
— Я с вами, — сказала она.
Они шли почти час. Снег ещё не выпал, но земля промёрзла, и ветер гнал по дороге сухие листья. В доме Марфы Ивановны было жарко и душно. На кровати лежала девушка лет семнадцати — бледная, с большими испуганными глазами. Рядом сидела пожилая женщина, не отпуская её руки.
— Это Нина, — пояснила Марфа. — Дочь моей покойной сестры. Из города вернулась месяц назад. С тех пор всё хворает.
Анна поставила сумку на табурет.
— Нина, посмотри на меня. Скажи, что болит?
Девушка отвернулась к стене.
— Не хочу говорить.
— Хорошо. Не заставляю. Но мне нужно понять, как тебе помочь.
Нина сжала край одеяла. Марфа Ивановна нервно заговорила:
— Она просто простудилась. А соседи уже языками чешут. Будто бы она с кем-то в городе встречалась. Да только где ей было встречаться? Училась, подрабатывала в столовой. А теперь все решили, будто она виновата.
— Сейчас важнее её здоровье, — мягко сказала Анна.
Она осмотрела девушку и поняла, что дело не в простуде. Нина была беременна. Срок — примерно семь месяцев. Анна не стала произносить это при Марфе, пока не убедилась, что девушка готова говорить.
Когда они остались вдвоём, Анна присела у кровати.
— Ты знаешь, что я обнаружила?
Нина зажмурилась.
— Знаю.
— Ты хочешь этого ребёнка?
Ответа не было. Девушка долго смотрела на окно, за которым чернела ветка яблони.
— Я не знаю, — прошептала она наконец. — Он обещал, что мы уедем. Потом перестал писать.
— Кто он?
— Аркадий. Работал в столовой. Сказал, что женится, когда вернётся из командировки. А потом… потом мне сказали, что его перевели в другой город.
— Есть его адрес?
Нина покачала головой.
— Нина, твоя тётя должна знать о беременности. И тебе нужен уход.
— Она меня выгонит.
— Не выгоню, — послышался с порога голос Марфы Ивановны.
Женщина стояла, прижав ладонь к груди. Она всё услышала. Лицо у неё было строгим, но в глазах стояли слёзы.
— Я не выгоню тебя, девочка. Я только… боялась, что люди будут смеяться.
— Они и так смеются, — тихо сказала Нина.
— Пусть смеются. Это они будут виноваты, не ты.
Анна посмотрела на Марфу Ивановну. Та отвела взгляд, словно стыдилась сказанного.
В тот день Анна объяснила, как следить за самочувствием, какие признаки требуют срочной помощи и почему Нину нужно будет отвезти в районную больницу, если начнутся осложнения. Она пообещала приходить регулярно.
Перед уходом Устинья задержалась у калитки.
— Не вини девчонку, — сказала она Марфе. — Она не одна должна отвечать за то, что взрослый мужчина ей обещал.
Марфа Ивановна молча кивнула.
Этап четвёртый. «Слухи»
В деревне новости не ходили — они разносились. Через неделю о беременности Нины знали уже в Малиновке, потом в Кленовой, а вскоре и на хуторе. Вопрос был один: кто соблазнил девчонку, а потом бросил?
Каждый находил собственный ответ. Одни называли городского парня, другие — сына торговца, третьи уверяли, что Нина сама всё выдумала. Никто не знал правды, зато каждый говорил так, словно лично стоял рядом.
Анна слышала эти разговоры в лавке, у колодца, возле школы.
— Не слушайте, — сказала ей однажды Лиза. — Люди всегда найдут, о чём говорить.
— Если молчать, им будет легче говорить неправду.
— И что вы собираетесь делать?
— Сначала помочь Нине. А потом — если она сама захочет — разобраться, можно ли найти этого Аркадия.
Через знакомых в Сосновске Анна отправила запрос в столовую, где работала Нина. Ответ пришёл не сразу. Аркадий действительно уехал, но его новое место работы не указали. Зато выяснилось, что он был старше Нины на девять лет и прежде уже обещал жениться на другой девушке.
Когда Анна сообщила это Нине, та долго молчала.
— Значит, он не собирался возвращаться.
— Похоже на то.
— Я думала, я была ему нужна.
— Ты ему доверилась. Это не делает тебя виноватой в том, что он оказался лжецом.
Нина отвернулась, чтобы скрыть слёзы.
Анна не стала утешать её пустыми словами. Она знала: горе не исчезает от одного правильного предложения. Но оставила у кровати книги, принесла тёплый платок и продолжала приезжать.
С каждым визитом Нина становилась спокойнее. Она начала есть, понемногу выходила на крыльцо и однажды попросила Анну показать, как держать младенца.
— Я боюсь, что не смогу быть хорошей матерью, — призналась она.
— Бояться нормально. Главное — не оставаться с этим страхом одной.
Марфа Ивановна тоже менялась. Сначала она обращалась с племянницей так, будто та совершила проступок. Потом стала расспрашивать Анну о детском белье, отдала Нине свою старую колыбель и даже сама принесла из сарая доски, чтобы её починить.
А деревня продолжала судачить. Но теперь, когда кто-то начинал говорить о Нине, Устинья отвечала коротко:
— Сначала выслушайте её. Потом осуждайте, если совесть позволит.
И люди почему-то чаще замолкали.
Этап пятый. «Зимняя ночь»
Роды начались в конце декабря, в ночь, когда поднялся сильный ветер. За окном металась позёмка, а в печи потрескивали дрова. Анну разбудил стук в дверь.
На пороге стояла Марфа Ивановна — без платка, в распахнутом тулупе.
— Нина! Скорее!
Анна схватила медицинскую сумку. Лиза уже ждала у фельдшерского пункта: Марфа успела послать за ней другого мальчишку. Устинью разбудили третьей.
В Малиновку добрались на санях. Лошадь шла медленно, проваливаясь в снег. Ветер забивался под воротник, но Анна почти не чувствовала холода. В голове остался только строгий порядок действий: осмотр, чистая вода, свет, подготовка.
Нина лежала в комнате, вцепившись в руку тётки.
— Я не могу, — повторяла она.
— Можешь, — сказала Анна. — Не одна. Слушай меня и дыши.
Лиза подавала инструменты, стараясь не показывать волнения. Устинья грела воду и держала лампу. Марфа Ивановна не отходила от племянницы ни на шаг.
Часы тянулись медленно. За стенами завывал ветер, а в комнате время будто сузилось до дыхания Нины и коротких указаний Анны.
В самый тяжёлый момент девушка вдруг схватила акушерку за рукав.
— Он не придёт, правда?
Анна посмотрела ей прямо в глаза.
— Сейчас главное — ты и ребёнок. Мы рядом. Слышишь? Ты не одна.
Нина кивнула и собралась с силами.
Когда наконец раздался детский крик, Лиза прикрыла рот ладонью. Устинья выдохнула и перекрестилась. Марфа Ивановна заплакала, уже не скрывая слёз.
— Девочка, — сказала Анна. — Здоровая.
Нина устало улыбнулась.
— Дайте мне её.
Анна осторожно положила младенца матери на руки. Маленькая девочка шевельнулась, прижалась щекой к тёплой ткани и снова заплакала.
— Назову Анной, — прошептала Нина. — Если вы не против.
Анна покачала головой.
— Это твоё решение. И твоя дочь.
Утром снегопад стих. У крыльца, возле двери Марфы Ивановны, стояли две старые материнские галоши, покрытые грязью и снегом. Мальчишка, которого послали за помощью, ещё ночью успел рассказать в лавке, что Нину привезли рожать прямо к тёткиному порогу. К обеду об этом знала вся деревня.
Но теперь у слухов был другой конец.
У двери, где прежде стояли грязные галоши, на руках у семнадцатилетней Нины лежал живой ребёнок. Рядом были тётка, Лиза, Устинья и городская акушерка, которую когда-то тоже осудили, не зная всей правды.
Анна посмотрела на девочку и поняла: в этой деревне ей придётся не только помогать детям появляться на свет. Иногда нужно будет помогать взрослым людям заново учиться видеть друг друга.
И, может быть, именно с этой зимней ночи началась её настоящая работа в колхозе «Родник».
