Схватка накатила резко — так, что Екатерина не сразу поняла, что происходит. Сначала просто сжалось внизу живота, потом отпустило. Она замерла, вцепившись пальцами в подоконник. За окном по-прежнему кружился снег, а в квартире стояла странная, звенящая тишина.
— Нет… рано ещё… — прошептала она.
Но через минуту боль вернулась — сильнее.
Телефон завибрировал на столе. Дмитрий.
Она ответила, стараясь дышать ровно:
— Да…
— Ты всё сделала? — голос был резкий, раздражённый. — Я выезжаю через час. Мама уже едет к нам. Там должно быть всё идеально.
Екатерина закрыла глаза.
— Дима… у меня, кажется, схватки начались…
Пауза. Короткая. Холодная.
— Не начинай, — отрезал он. — До срока ещё две недели. Это ложные. Выпей но-шпу и займись делом.
— Это не ложные… мне больно…
— Всем больно. Ты не первая. Я сказал — стол на 30 человек. Салаты, горячее, закуски. И чтобы квартира блестела. Я уже всем пообещал.
Её словно ударили.
— Ты сейчас серьёзно?..
— Абсолютно. Я не буду позориться перед родителями и родственниками.
Он сбросил звонок.
В этот момент внутри неё что-то тихо треснуло. Не громко. Без крика. Но окончательно.
Схватка снова скрутила тело. Она согнулась, опустилась на стул. Дыхание сбилось.
Вода отошла через десять минут.
Тёплая влага, страх, паника.
— Господи… — прошептала она, глядя вниз.
Руки затряслись. Она снова набрала Дмитрия.
— У меня воды отошли…
— Я же сказал — не устраивай драму, — раздражённо ответил он. — У меня важный день.
— Я рожаю, Дима!
— Тогда вызывай скорую. Но чтобы к моему приезду всё было готово.
Гудки.
Екатерина смотрела на телефон, не моргая.
Потом медленно положила его на стол.
И вдруг… заплакала. Тихо. Беззвучно. Как плачут, когда уже не надеются, что кто-то услышит.
Через несколько минут она набрала другой номер.
— Папа…
Голос Ивана Сергеевича был сонный, но мгновенно стал жёстким:
— Катя? Что случилось?
— Я… я рожаю…
— Я выезжаю. Никуда не ходи одна. Я рядом.
И впервые за этот вечер ей стало чуть легче.
Скорая приехала быстро. Фельдшер — женщина лет сорока — внимательно посмотрела на неё:
— Давление повышено. Срок?
— Тридцать восемь недель…
— Всё понятно. Поехали.
Екатерину уложили на носилки. Когда её выносили из квартиры, она в последний раз посмотрела внутрь.
На идеально убранную кухню. На недорезанные овощи. На список блюд, приклеенный магнитом к холодильнику.
На свою жизнь, которая ещё утром казалась нормальной.
Дверь захлопнулась.
И в этот момент началась другая реальность.
Через сорок минут её уже везли в родильное отделение.
Схватки усиливались. Боль накатывала волнами. Мир сжимался до коротких вдохов и выдохов.
— Держитесь, — сказала медсестра. — Первый ребёнок?
— Да…
— Значит, будет непросто. Но вы справитесь.
Екатерина кивнула.
И вдруг поняла:
она действительно справится.
Но уже — без него.
В это время Дмитрий, не спеша, заехал в магазин за алкоголем и деликатесами. Он даже не заметил десяток пропущенных от неизвестного номера.
Когда он открыл дверь квартиры спустя час…
он ещё не знал, что этот вечер запомнит на всю жизнь.
И что самое страшное его только ждёт.
Дмитрий вошёл в квартиру, насвистывая. В руках — пакеты с дорогим алкоголем, сырами, красной икрой. Он уже представлял, как мать одобрительно кивнёт, как родственники будут хвалить стол, как он будет выглядеть идеальным хозяином.
— Катя! — крикнул он, захлопнув дверь. — Я приехал!
Тишина.
Он нахмурился, поставил пакеты на пол и прошёл на кухню.
И замер.
Стол был пуст.
Не просто не накрыт — вообще пуст. Ни салатов, ни нарезки, ни горячего. Только нож, доска и недорезанный огурец. На полу — влажные следы.
— Это что за… — он резко вдохнул.
В груди начала подниматься злость.
— Катя! Ты издеваешься?!
Он прошёл в комнату. Пусто. Ванная — пусто. Спальня — аккуратно застелена, но никого.
Телефон в кармане завибрировал. Неизвестный номер.
— Да?
— Это супруг Екатерины? — голос женщины был спокойный, официальный.
— Да. А вы кто?
— Вас беспокоят из роддома. Ваша жена поступила к нам с начавшимися родами и осложнениями на фоне высокого давления.
Мир на секунду будто выключился.
— Что?.. — он моргнул. — Какие роды? Ещё рано.
— Роды начались. Состояние средней тяжести. Вам желательно приехать.
— Подождите… она… она же дома была…
— Уже нет. И ей сейчас не до стола на тридцать человек.
Щелчок. Связь оборвалась.
Дмитрий стоял посреди комнаты, с телефоном в руке. Сердце стучало глухо, неровно.
В голове всплыл её голос:
«У меня воды отошли…»
И его собственный:
«Чтобы к моему приезду всё было готово».
Он медленно опустился на стул.
— Чёрт…
В этот момент в дверь позвонили.
Громко. Настойчиво.
Он вздрогнул, пошёл открывать.
На пороге стояла Марина Викторовна — в дорогой шубе, с холодным взглядом и коробкой торта в руках.
— Ну что, всё готово? — она прошла внутрь, не разуваясь. — Где Катя?
Дмитрий молчал.
— Я спрашиваю, где она?
— В роддоме…
Марина Викторовна остановилась.
— В каком смысле?
— Рожает.
Пауза.
— И ты её отпустил одну? — голос стал ледяным.
— Я… я не знал, что всё серьёзно…
— Не знал? — она усмехнулась. — Или не захотел знать?
Он поднял глаза.
— Мам, давай не сейчас…
— А когда? Когда ребёнок вырастет и тоже будет тебе мешать?
Слова ударили точнее пощёчины.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — продолжала она. — Женщина в таком состоянии, а ты требуешь… что? Банкет?
— Я не думал, что всё так…
— Вот именно. Ты не думал.
Она поставила торт на стол.
— Знаешь, Дмитрий, я много лет считала, что проблема в ней. Что она тебе не подходит.
Он поднял голову.
— А теперь вижу: проблема в тебе.
Тишина.
Где-то в подъезде хлопнула дверь. За окном взорвались первые петарды.
Новый год подбирался всё ближе.
А внутри квартиры становилось холодно.
Телефон снова завибрировал.
Сообщение.
От Ивана Сергеевича.
«Если ты мужчина — приезжай. Если нет — не появляйся больше никогда.»
Дмитрий сжал телефон так, что побелели пальцы.
И впервые за долгое время почувствовал не раздражение.
А страх.
Настоящий.
Он резко встал, схватил куртку.
— Я еду.
— Поздно, — тихо сказала мать.
Но он уже не слушал.
Выбежал из квартиры, хлопнув дверью.
И только спускаясь по лестнице, понял:
он может не успеть.
Не к родам.
К тому моменту, когда ещё можно что-то исправить.
В роддоме пахло антисептиком и тревогой. Дмитрий ворвался внутрь, тяжело дыша, оглядываясь по сторонам, словно потерявшийся.
— Екатерина… где Екатерина? — спросил он на ресепшене.
Медсестра подняла на него усталые глаза:
— Фамилия?
— Соколова.
Она пробежала взглядом по списку.
— Родильный блок. Но сейчас к ней нельзя.
— Я муж.
— Сейчас вы никто, — спокойно ответила она. — Ждите.
Эти слова ударили сильнее, чем крик.
Никто.
Он сел на жёсткий пластиковый стул. Руки дрожали. В голове крутились обрывки — её голос, её просьбы, её боль… и его равнодушие.
Через десять минут в коридоре появился Иван Сергеевич.
Он шёл быстро, почти военным шагом. Увидев Дмитрия, остановился.
Взгляд — тяжёлый. Чужой.
— Ты приехал… — сказал он тихо.
Дмитрий встал:
— Как она?
— Рожает. С осложнениями.
Пауза.
— Почему она была одна?
Дмитрий сглотнул:
— Я… не понял, что всё серьёзно…
Иван Сергеевич усмехнулся. Без радости.
— Знаешь, Дима… на войне тоже многие «не понимают». Только потом хоронят друзей.
Слова повисли в воздухе.
— Я люблю её, — тихо сказал Дмитрий.
— Любовь — это не слова, — резко ответил отец. — Это когда ты рядом, когда больно. А не когда тебе удобно.
Дмитрий опустил голову.
Часы тянулись мучительно долго.
Крики из родильного отделения пробирали до костей. Каждый раз он вздрагивал.
И вдруг — тишина.
А потом — детский крик.
Громкий. Живой.
Дмитрий вскочил.
Дверь открылась. Вышла врач.
— Соколова?
— Да! — он шагнул вперёд.
— Мальчик. 3 800. Всё… под контролем. Но было сложно.
Он закрыл глаза.
— Можно к ней?
Врач посмотрела внимательно.
— На пару минут.
Он вошёл осторожно, будто боялся спугнуть этот момент.
Екатерина лежала бледная, измученная. Но живая.
Рядом — маленький свёрток.
Она повернула голову.
Их взгляды встретились.
В её глазах не было ни радости, ни слёз.
Только тишина.
— Привет… — прошептал он.
Она долго молчала.
— Ты успел… — сказала наконец.
Но в этих словах не было тепла.
Он подошёл ближе:
— Прости меня… я был идиотом… я всё исправлю…
Она слабо покачала головой.
— Нет, Дима.
Он замер.
— Есть вещи, которые не исправляются, — тихо сказала она. — Ты выбрал не меня. Не нас. Ты выбрал… удобство.
Слова резали.
— Я был не прав…
— Ты был рядом, когда мне было страшно? — спросила она. — Когда я одна… с болью… с ребёнком внутри?
Он молчал.
Ответа не было.
— Я выжила, — продолжила она. — Родила. Справилась.
Она посмотрела на малыша.
— И теперь я знаю: я могу без тебя.
Эти слова прозвучали спокойно. Без истерики. Без злости.
И именно поэтому они были окончательными.
Дмитрий отступил на шаг.
— Ты… уходишь от меня?..
Она кивнула.
— Я выбираю себя. И его.
Тишина.
За окном гремели салюты. Люди встречали Новый год.
Новый.
Для кого-то — с надеждой.
Для него — с потерей.
Он вышел из палаты, не оборачиваясь.
В коридоре его ждал Иван Сергеевич.
— Ну? — коротко спросил он.
Дмитрий поднял глаза.
— Я всё потерял.
Отец кивнул.
— Нет. Ты просто впервые понял цену.
Он прошёл мимо.
А Дмитрий остался стоять.
Один.
И только теперь по-настоящему понял:
иногда одна фраза,
один выбор,
одна ночь —
ломают всю жизнь.
И не всегда дают второй шанс.
