Глава 1. Конверт без обратного адреса
Почтовая машина приезжала по четвергам. В тот четверг водитель Коля, не глуша мотор, протянул Анастасии конверт и как-то странно отвёл глаза.
— Вам, Петровна. Лично в руки велели. Деньги там, кажется.
Конверт был плотный, белый, без обратного адреса. Только штамп — Москва. Её имя выведено ровным почерком, будто писали долго и с трудом решились.
Анастасия присела на лавку у калитки. Руки не слушались. Во дворе Тимоша гонял Митрича по огороду, а Алёнка, свесив косички, строила из щепок домик для кукол. Шесть лет. Шесть лет они называли её «ба» и Степана «гх-гх», хотя говорить давно умели — так и осталось.
Она вскрыла конверт. Внутри лежали пачка пятитысячных купюр и листок, сложенный вчетверо.
«Анастасия Петровна. Я знаю, что вы нашли их. Я знаю всё: и куртку, и пенёк, и вашу корзину с подберёзовиками. Не спрашивайте, откуда. Я их мать. Прошу вас: не ищите меня и не рассказывайте им обо мне. Деньги — на их жизнь. Придёт время, и я объявлюсь сама. Простите, если сможете».
Подписи не было. Только внизу, в углу, бурое пятно, похожее на отпечаток пальца.
Анастасия перечитала письмо трижды. Корзина. Откуда она знала про корзину? В лесу в тот день не было ни души, она готова была поклясться.
Вечером она положила листок перед Степаном. Он читал долго, шевеля губами, потом снял очки и потёр глаза.
— Сжечь надо, — сказал он глухо.
— Степан!
— Сожги, Настя. Пока не поздно. Если эта женщина знает про корзину, значит, она была там. Стояла в кустах и смотрела, как ты их подбираешь. Понимаешь, что это значит? Она выбирала, кому их оставить.
Анастасия похолодела. Она посмотрела на спящих детей, на их разметавшиеся тёмные волосы, и вдруг впервые за шесть лет ей стало страшно. Не за себя. За них.
— А деньги? — прошептала она.
— Деньги — отдай Гале. Пусть спрячет. Нам чужого не надо.
Ночью она не спала. Прислушивалась к каждому шороху за окном, к скрипу калитки, к лаю соседской собаки. Под утро ей почудилось, что у забора кто-то стоит. Она подкралась к окну, отдёрнула занавеску — никого. Только на заборном столбе висела маленькая детская ленточка, красная, шёлковая. Такой в деревне не было ни у кого.
Анастасия сняла её дрожащими пальцами. На изнанке чёрной нитью были вышиты две буквы: «Т» и «А».
Она прижала ленточку к груди и долго стояла так, слушая, как за стеной ровно дышат дети, и как громко стучит её сердце.
Тимоша и Алёнка. Имена, которые она выбрала сама. Никто на свете не мог их знать.
Утром она, не говоря ни слова, пошла к Варваре. Старуха долго молчала, глядя в окно, потом тихо сказала:
— Позавчера я видела у леса машину. Чёрную, городскую. Стояла час, не меньше. Я думала — грибники.
Анастасия сжала ленточку так, что побелели пальцы. А из огорода донёсся звонкий голос Алёнки:
— Ба! Тётя какая-то у калитки! Говорит, что знает нас!
Глава 2. Женщина в сером пальто
Анастасия вышла к калитке, спрятав ленточку в карман фартука. У забора стояла женщина лет сорока пяти, в строгом сером пальто, совершенно неуместном среди грязи и куриного помёта. Городские туфли утонули в колее. В руках — кожаная папка.
— Здравствуйте, Анастасия Петровна, — сказала она спокойно. — Меня зовут Лариса. Вы получили письмо?
— Какое письмо? — Анастасия загородила собой Алёнку, которая уже прибежала и вцепилась в подол.
— Не нужно, — женщина слабо улыбнулась. — Вы получили. Иначе ленточка не лежала бы у вас в кармане.
У Анастасии пересохло во рту. Она ведь никому не показывала ленточку.
— Вы следили за мной?
— Я смотрела. Это разные вещи. — Лариса присела на корточки перед Алёнкой, и та, к удивлению, не спряталась. — Какие у тебя красивые косички. Кто заплетал?
— Ба, — гордо ответила девочка.
Что-то мелькнуло на лице женщины — боль, мгновенная, как вспышка. Она встала.
— Я не прошу вас ничего отдавать. Я ничего не заберу. Я приехала сказать то, что нельзя написать на бумаге.
Подошёл Степан. Он вышел из сарая с топором в руке, молча, и встал рядом с женой.
— Говори и уходи, — сказал он.
— Хорошо. — Лариса выпрямилась. — Женщина, которая их родила, не бросала детей ради денег. Так вам, наверное, объяснили в сельсовете. Так думаете и вы. Это неправда.
— А что правда? — тихо спросила Анастасия.
— Правда в том, что в тот день за ней гнались. Она рожала в лесу, одна, потому что в роддом идти было нельзя. Она оставила их там, где, знала, их найдёт добрая женщина. Она лежала в ельнике и смотрела, как вы уносите их по тропе.
Степан медленно опустил топор.
— Кто гнался?
— Не скажу. Пока. — Лариса достала из папки конверт и протянула Анастасии. — Здесь адрес банка и ячейка на их имя. Открыть её можно только в день, когда им исполнится восемнадцать. Не раньше. Если кто-нибудь будет спрашивать про детей — вы ничего не знаете. Ни обо мне, ни о письме.
— Ты нас пугаешь, — прохрипела Анастасия.
— Я вас предупреждаю. — Женщина посмотрела на детей, и голос её дрогнул. — Она жива и все эти годы знала о каждом их дне. Но подойти не может. Пока.
Она развернулась и пошла к дороге, но на полпути остановилась.
— И ещё. Если на вашу улицу приедет чёрная машина с московскими номерами — не открывайте. Что бы они ни говорили, что бы ни показывали.
Анастасия вспомнила слова Варвары. Сердце ухнуло вниз.
Вдалеке, за поворотом, зарычал мотор.
— Ба, — Тимоша дёрнул её за рукав, глядя на дорогу. — А почему тётя плакала?
Анастасия не нашла, что ответить. Степан одним движением подхватил обоих детей и бросил жене:
— В дом. Живо. И запри засов.
Он впервые за много лет говорил так, как говорил когда-то в армии.
Лариса бросилась в лес, не оглядываясь, — легко, как человек, который уже бегал здесь раньше.
Из-за поворота, поднимая пыль, медленно выехала чёрная машина с московскими номерами.
Глава 3. Тот, кто приехал за наследниками
Машина остановилась у калитки. Из неё вышли двое: молодой водитель в чёрной куртке и седой мужчина в дорогом пальто, с тростью и тяжёлым, внимательным взглядом. Он огляделся, как хозяин, и громко, вежливо постучал.
— Анастасия Петровна? Откройте, пожалуйста. Мы из опеки. Ничего страшного, обычная проверка.
Анастасия стояла у двери, прижав к себе детей. Степан молча держал засов.
— Из какой опеки? — крикнул он. — К нам фельдшер раз в месяц еле добирается, а вы из Москвы на чёрной машине?
— Степан Игнатьевич, не нужно грубить. — Голос за дверью был мягким, почти ласковым. — У нас есть сведения, что вы воспитываете детей без надлежащего оформления. Я здесь, чтобы всё уладить. Для вашего же блага.
— Документы у нас в порядке. Галина из сельсовета всё оформила.
— Галина Фёдоровна, — повторил мужчина, и Анастасии показалось, что он усмехнулся, — сегодня утром давала показания. Очень обстоятельные.
Анастасия похолодела. Галя. Её Галя, которая знала всё.
— Откройте. Я хочу только посмотреть на них. И показать вам кое-что.
В щель под дверью скользнула фотография. Анастасия подняла её дрожащей рукой. Молодая женщина лет двадцати пяти, темноволосая, смеялась, щурясь на солнце. Те же глаза, что у Алёнки. Тот же лоб, что у Тимоши.
На обороте карандашом было выведено: «Ксения, июнь». А на тёмных волосах женщины, на снимке, была заколота красная шёлковая ленточка. Точно такая же, как в кармане Анастасии.
— Это их мать, — произнёс голос за дверью. — Её звали Ксения. Она погибла семь лет назад. После неё осталось состояние. Очень большое. Дети — единственные наследники, и теперь их семья хочет забрать их домой.
— Погибла? — вырвалось у Анастасии. — Но ведь…
Она осеклась. Лариса велела молчать.
— Что «но ведь»? — спросил мужчина после паузы. Голос его стал другим, острым, как лезвие. — Вы что-то знаете, Анастасия Петровна?
Степан шагнул вперёд, и половица предательски скрипнула. Анастасия поймала взгляд мужа. Он едва заметно качнул головой: молчи. В доме было слышно только, как стучат ходики и как Алёнка, не понимая, шепчет кукле: «Не бойся».
— Уезжайте, — сказал Степан. — Или я вызову участкового.
— Участкового? — тихо рассмеялся мужчина. — Здесь нет участкового уже три года. Я проверял.
Повисла тишина. Потом раздались шаги по крыльцу, удаляющиеся, неторопливые. Хлопнула дверца.
— Я вернусь завтра, — сказал он из окна машины. — С бумагами и с людьми. Подумайте хорошенько. Сопротивление опекунам — это статья.
Машина уехала. Анастасия сползла по стене. Руки у неё тряслись так, что она едва удерживала фотографию. Степан, бледный, молча смотрел в пустую дорогу. Тимоша ткнулся ей в плечо.
— Ба, а правда, что у нас есть мама?
Она не успела ответить. В окно забарабанили. Варвара — растрёпанная, без платка, с вытаращенными глазами — кричала сквозь стекло, задыхаясь:
— Настя! Открой! Та женщина, в сером… Она у меня в сарае! Она ранена, кровь так и хлещет! Она говорит, что седой — не из опеки. Он отец детей! И Ксения жива, а он ищет её, чтобы закончить начатое!
Глава 4. Что вернул ельник
Ксения лежала на соломе, зажимая плечо. Сквозь пальцы сочилась кровь. Серое пальто было порвано, и Анастасия, увидев её лицо при свете лампы, вдруг поняла то, что не могла понять с утра.
— Это вы. С фотографии… Вы не Лариса.
— Лариса — имя в паспорте, — прошептала женщина. — Семь лет назад меня объявили погибшей. Я сама это устроила. Виктор Громов, мой муж, хотел моё наследство, а детей — как гарантию. Однажды он уже пытался меня убрать. Я бежала, а через месяц родила в ельнике — одна, в куртке. Я знала, что вы собираете грибы каждый август. Я запомнила вас ещё на рынке в райцентре.
Анастасия молча сняла платок и перевязала ей плечо.
— Он приедет с людьми. Сегодня или завтра.
— Знаю. — Ксения достала из подкладки флешку. — Здесь записи. Его разговоры, переводы, всё. Если это попадёт к следователю, он сядет надолго. Но довезти я не успею. За мной следят.
Тимоша и Алёнка стояли в дверях сарая. Алёнка смотрела на женщину долго, серьёзно.
— Это ты оставила нам ленточку?
Ксения заплакала молча, без звука.
— Я.
Рассвет пришёл серый. Громов приехал с шестью людьми и двумя машинами. Он вышел, постукивая тростью.
— Анастасия Петровна, моё терпение закончилось. Дети — со мной. Вы знаете, где она.
Анастасия вышла на крыльцо одна. Руки не дрожали.
— Я шестьдесят лет жила тихо, — сказала она. — Но этих детей вы не тронете. Хоть всю деревню сожгите.
— Деревню? — он усмехнулся. — Здесь две избы.
— Три, — раздался голос. — И мы все свидетели.
Из-за поворота выехали два уазика. Первой вышла Галя — бледная, со сбитым платком, рядом с ней человек в форме следственного комитета.
— Они держали меня вчера до вечера, — сказала Галя. — Но телефон я спрятала в рукаве. Всё записано: и угрозы, и ваше «закончить начатое».
Громова увели. Один из его людей рванул в лес, но ельник, говорят, чужих не отпускает.
Ксения вышла из сарая, опираясь на Степана. Громов обернулся, и впервые за всё утро его лицо стало беспомощным.
— Ты же умерла, — выдохнул он.
— Нет, Виктор. Я просто ждала, пока найду доказательства. Семь лет.
Прошёл месяц. Осень красила ельник в золото. Ксения, уже без повязки, сидела на крыльце, а Алёнка заплетала ей косы и сердито ворчала:
— Не вертись!
Тимоша подошёл к Анастасии и тихо спросил:
— Ба, а теперь кто мы друг другу?
Анастасия обняла его, посмотрела на Ксению, на Степана, который чинил забор и что-то напевал себе под нос.
— Семья, Тимоша. Самая настоящая. Не та, что рожает, и не та, что находит, а та, что не бросает.
Ксения подняла глаза, и они обе поняли, что слов больше не нужно.
А вечером в почти вымершей деревне в одном доме горел свет, из трубы шёл дым, и смех детей слышали даже в лесу.
