Олеся стояла посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё дрожит, но лицо её оставалось спокойным. Она слишком долго училась этому спокойствию — не отвечать криком на крик, не опускаться до чужой грубости. Но сейчас воздух в квартире словно стал тяжёлым, чужим.
Валентина Петровна смотрела на неё с таким выражением, будто перед ней была не жена её сына, а случайная квартирантка, позволившая себе слишком многое.
— Какая ты хозяйка, если даже элементарных вещей не понимаешь? — процедила свекровь. — Женщина должна думать о семье, а не о своих цветочках и книжках.
Олеся почувствовала, как пальцы невольно сжались в кулак. Она вспомнила, как три года назад впервые переступила порог этой квартиры уже вместе с Артёмом. Тогда всё было иначе. Они смеялись, спорили о цвете занавесок, ели пиццу прямо на полу, потому что мебели ещё не было. Артём тогда обнял её сзади и сказал:
— Это наш дом, Олеся. Наш.
Она поверила. Безоговорочно.
Но сейчас слово «наш» звучало как насмешка.
— Валентина Петровна, — тихо сказала Олеся, — я не понимаю, почему вы вообще обсуждаете, как я живу. Вы здесь не живёте.
Свекровь резко выпрямилась.
— Пока не живу, — холодно ответила она. — Но мой сын здесь живёт. А значит, и я имею право голоса.
Эти слова повисли в воздухе, как угроза.
Олеся почувствовала неприятный холод в груди.
— Вы хотите сказать, что будете приходить и указывать мне, как жить?
— Я хочу сказать, — голос Валентины Петровны стал громче, — что Артём должен быть здесь прописан. Это его дом тоже.
Вот оно.
Олеся давно чувствовала, что разговор идёт именно к этому. Но услышать это вслух оказалось тяжелее, чем она ожидала.
— Он здесь живёт и без прописки, — спокойно ответила она.
— Это временно, — резко сказала свекровь. — Сегодня живёт, завтра ты его выгонишь. Женщины сейчас ненадёжные.
Сердце Олеси болезненно сжалось.
— Я никогда не давала повода так думать.
— Повод не нужен, — отрезала Валентина Петровна. — Жизнь научила.
В квартире стало тихо.
Только часы на стене отсчитывали секунды, как будто приближая что-то неизбежное.
Олеся вдруг поняла, что всё это время свекровь смотрела на неё не как на семью. А как на препятствие.
— Я не буду прописывать Артёма только потому, что вы этого хотите, — сказала она.
Валентина Петровна медленно улыбнулась.
И эта улыбка была страшнее любого крика.
— Тогда посмотрим, что скажет сам Артём.
В этот момент в замке повернулся ключ.
Олеся замерла.
Она не знала, на чьей стороне окажется её муж.
Дверь открылась, и на пороге появился Артём. Он выглядел уставшим — помятая рубашка, потухший взгляд, тяжёлые шаги. Он остановился, увидев напряжённые лица жены и матери, и сразу всё понял.
— Что случилось? — тихо спросил он, переводя взгляд с одной на другую.
Валентина Петровна опередила Олесю.
— Случилось то, что твоя жена не считает тебя частью этой семьи, — резко сказала она. — Она отказывается прописать тебя в собственной квартире.
Артём замер.
Олеся почувствовала, как внутри всё оборвалось. Не потому, что правда была раскрыта. А потому, как именно она была сказана — с обвинением, с ядом.
— Артём, это не так, — спокойно сказала она. — Я просто не понимаю, почему это нужно делать сейчас и под таким давлением.
Он посмотрел на неё внимательно. Слишком внимательно.
— Это нормальный вопрос, Олеся, — сказал он после паузы. — Я твой муж.
Внутри неё что-то болезненно дрогнуло.
— И ты живёшь здесь, — ответила она. — Это твой дом. Разве штамп в паспорте что-то меняет между нами?
Он не ответил сразу.
Валентина Петровна тихо вздохнула, театрально, словно страдающая актриса.
— Видишь, сынок? — сказала она. — Для неё это не твой дом. Это её дом.
Слова упали тяжело.
Олеся смотрела на мужа. Она ждала, что он скажет: «Мама, хватит». Что он защитит их. Их жизнь. Их выбор.
Но он молчал.
И это молчание было громче любого обвинения.
— Почему ты не хочешь меня прописывать? — наконец спросил он.
Прямо. Без эмоций.
Без защиты.
Олеся почувствовала, как холод медленно поднимается от груди к горлу.
— Потому что всё изменилось, Артём, — честно сказала она.
Он нахмурился.
— Что именно?
Она смотрела на него и вспоминала последние месяцы. Его поздние возвращения. Его раздражение по пустякам. Его телефон, который он стал переворачивать экраном вниз. Его отчуждение.
И его мать, которая появлялась всё чаще. Слишком часто.
— Ты стал другим, — тихо сказала она.
Валентина Петровна фыркнула.
— Конечно, другим. Он взрослый мужчина, а не мальчик, который должен жить на правах гостя.
Артём опустил глаза.
И в этот момент Олеся поняла страшную вещь.
Он уже всё решил.
— Мама права, — сказал он тихо. — Я должен быть прописан здесь.
Эти слова прозвучали как приговор.
— Ты тоже этого хочешь? — спросила Олеся, чувствуя, как голос предательски дрогнул.
Он поднял на неё глаза.
И в них не было прежнего тепла.
— Да.
Одно короткое слово.
Но оно разрушило всё.
Внутри неё что-то оборвалось окончательно.
Она вдруг ясно увидела правду, которую не хотела замечать раньше.
Это был уже не тот человек, который говорил ей: «Это наш дом».
Это был человек, который пришёл требовать своё.
И впервые в жизни Олеся испугалась не свекрови.
А собственного мужа.
В комнате стало так тихо, что Олеся слышала собственное дыхание.
Она смотрела на Артёма и пыталась найти в его лице хотя бы что-то знакомое. Ту мягкость, ту теплоту, с которой он когда-то смотрел на неё по утрам. Но перед ней стоял другой человек. Чужой. Закрытый.
— Значит, ты уже всё решил, — тихо сказала она.
Артём провёл рукой по лицу, словно устал от этого разговора ещё до того, как он начался.
— Это нормально, Олеся. Муж должен быть прописан у своей жены.
— Не «должен», — ответила она. — А если они доверяют друг другу — это происходит само собой.
Валентина Петровна резко вмешалась:
— Не переворачивай всё! Ты просто боишься. Боишься, что он станет полноправным хозяином.
Олеся медленно повернулась к ней.
— Он и так был хозяином. Пока не начал вести себя как гость.
Артём вздрогнул.
— Что ты имеешь в виду?
Олеся молчала несколько секунд. Это было самое тяжёлое решение в её жизни — сказать то, что она знала.
— Я не хотела говорить это вот так, — тихо произнесла она. — Но, видимо, другого выхода нет.
Она подошла к комоду, открыла ящик и достала телефон.
Руки слегка дрожали.
— Неделю назад ты забыл выйти из своего аккаунта на ноутбуке, — сказала она. — Я не искала ничего специально. Сообщение просто появилось на экране.
Артём побледнел.
Валентина Петровна нахмурилась.
— Что за сообщение?
Олеся посмотрела прямо в глаза мужу.
— «Я скучаю. Когда ты окончательно решишь вопрос с квартирой?» — процитировала она.
Молчание стало глухим.
Артём резко отвернулся.
И этого было достаточно.
Ему нечего было сказать.
Валентина Петровна первой пришла в себя.
— Это… это может быть что угодно! Коллега! Подруга!
Но её голос звучал уже не так уверенно.
Олеся не кричала. Не плакала.
Она просто чувствовала пустоту.
— Теперь я понимаю, почему вам так нужна была прописка, — сказала она спокойно. — Чтобы потом разделить имущество. Чтобы у тебя были права.
Артём молчал.
И этим признал всё.
Слёзы подступили к глазам, но Олеся не позволила им упасть.
— Я любила тебя, Артём, — сказала она тихо. — По-настоящему. Не из-за квартиры. Не из-за удобства. А просто потому, что ты был моим человеком.
Он закрыл глаза.
Но было поздно.
— Собери свои вещи, — сказала она. — У тебя есть неделя.
Валентина Петровна вскочила.
— Ты не имеешь права!
Олеся впервые посмотрела на неё без страха.
— Имею. Потому что это действительно моя квартира.
Прошло три месяца.
Олеся стояла у окна и поливала фиалки. Те самые, которые «собирали пыль».
В квартире было тихо. Спокойно.
Больно — но честно.
Она пережила развод. Пережила предательство. Пережила ночь, когда думала, что её жизнь закончена.
Но жизнь не закончилась.
Она просто началась заново.
Иногда потерять человека — значит спасти себя.
